— Что Маша? Государыня как?

— Всё хорошо, батюшка! Матушка и написала. Ещё и доктор Косакин прислал рапорт — капли ей смешал и следит, чтобы принимала.

— Хорошо… Устиша, дай водички, будь любезен. — голос Павла Петровича прервался, и он снова присел на кровать.

— Ты как, батюшка? — участливо склонился царевич.

— Представляешь, внучка была бы… Как так, Васька, а?

— Вот, как-то так… У меня бы племянница была… — сын сел рядом с отцом и приобнял его.

— Эх… Как же Маша недосмотрела-то? Мы же сговорились…

— Фрейлина Мария Декло. Зачем она это сделала пока не ясно. Матушка и её и прочих под арест взяла, Сивцов занимается.

— Всё же сговорено было… Как же так… Пашке сказали? — резко переключился царь.

— Нет, тебя сначала решили известить.

— Так, пока не говорите. Я сам. Устиша, все депеши из Владивостока теперь по срочному разряду. Хорошо?

— Понял, Государь-батюшка!

— Батюшка, думаешь, заговор? — царевич нервно прищурился.

— Ох, Вася, всё может быть. Может и баба-дура сболтнула по глупости, а может…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

— Как ты, Государь? — даже как-то робко спросил Василий Павлович.

Мальчик в ответ сморгнул непрошенную слезу и медленно сказал:

— Дядя, я больше никогда не стану плакать. Никогда!

— Вот и я так однажды решил… — лицо царевича дёрнулось, и он ласково погладил юного царя по голове.

Тот, словно щенок, прижался щекой к руке Василия и прикрыл глаза.

— Сынок, жениться бы тебе пора. — старый Павел смотрел на своих родных так нежно, что казалось, прямо сейчас растает, словно первый снег.

— Батюшка, тебе внуков и Гришка ещё наделает! — хмыкнул царевич, не переставая поглаживать племянника, который едва удерживался от того, чтобы снова не расплакаться.

— Трепло ты, Вася, трепло… Что, Гриша не объявился?

— Нет. Я твоим именем распорядился Гешеву его искать всеми силами.

— Да, пусть ищет. Надеюсь, он весь флот не выведет на поиски…

— Нет, батюшка, не волнуйся. Гешев не дурак. Не то что Гришка.

— Васенька, неужели ты брату завидуешь, а? — Павел Петрович хитро прищурился.

— Чего? — насупился сын.

— Завидуешь! Он-то жену себе сам нашёл, а ты-то…

— А что я? Я же…

— Ты-то, сынок, как обжёгся на молоке, всё на воду дуешь.

— Батюшка, ну зачем ты…

— Васька, ты скажи мне, ежели я твою Евпраксию с мужем верну из их Горелой, ты не взбеленишься снова?

— Батюшка, да что ты говоришь? Я же давно… — смотреть на возмущение царевича было очень забавно, и это по-настоящему отвлекло от своих страданий маленького Государя.

Мальчик глядел на смешно надувающего щёки Василия, на хитро улыбающегося деда и замершего в пучеглазом ступоре Устина, и волей-неволей ему становлюсь легче и как-то спокойнее: он был в семье, его любили, и он никогда уже не останется в одиночестве.