— То есть…

— Да, город принялся сильно гореть чуть ли за сутки до переправы армии. — кивнул монах, — Наши корабли, что стояли в гавани, приняли на борт, сколько смогли, пока пожары и грабители не пришли в сам порт. Монголы лишь закончили это… Пишут, что хан отдал Нью-Йорк на разграбление и потеху своим воинам на три дня. Там не осталось ни одного здания — настоящая пустыня. В Нью-Йорк позже пришла наша эскадра, адмирал Скуратов, что командовал соединением, не нашёл никого живого… Всего-то пять дней после падения города.

— Господи… Не могу сказать, что любил Нью-Йорк. — поморщился Бишоп, наливая себе чистого вина, — Но мне жаль его — я не имел претензий к нему, в отличие от мерзкой Филадельфии…

— Пейте, юноша, пейте. — ласково посмотрел не собеседника отец Валентин, — Побывайте Вы в Нью-Йорке во время погромов, Ваше мнение могло бы измениться.

— Возможно, отец мой. — мрачно кивнул ему Джосайя, — Я уже испытываю сомнение во всём роде человеческом — столько грязи я нашёл в своих бывших соплеменниках, коих привык считать солью земли…

— Не стоит так обобщать, сын мой! — грустно улыбнулся ему в ответ монах, — Люди обязательно несут в себе хорошее — наше дело согреть их своей любовью и заботой, прорастить в их душах Божественное, не дать проникнуть или даже исторгнуть оттуда диавольское. Стал бы иначе монахом, захотел бы быть приписанным к чумному ертаулу, рисковал бы жизнью ежедневно, а?

— Ну, на то Вы, отец Валентин, и монах…

— Да что ты понимаешь, мальчик? — усмехнулся тот в ответ, делая большой глоток вина, — Я же стал монахом не с самого рождения. Я из воронежских дворян, отец мой дослужился до полковничих тогда ещё эполет и меня отдал в самый престижный Санкт-Петербургский кавалерийский корпус, коей я закончил четвёртым в выпуске!

Служил я хорошо, получил перевод в гвардию, удачно женился, двух детей завели…

Монах грустно посмотрел на собеседника.

— За что я заслужил такое наказание? За гордыню свою и спесь. Именно так. Считал себя счастливым и довольным человеком, забывал о нуждающихся, смеялся над нестяжателями… Полк мой стоял в Румянцеве-на-Феньке, туда пришла водой зараза… Холера… Всего-то три тысячи пятьсот четырнадцать человек погибло в царстве, но среди них оказалась вся моя семья. Сырая вода… Я же был в летних лагерях, учения, понимаете ли… Вернулся в город, а там — могилки на чумном кладбище.

Начал пить, был исключён из списка полка… Дрался от обиды и потерял глаз. Вот здесь мне и открылось. Чем бы я стал без заботы чужих мне по сути людей? Мой полковой командир Синицын, офицеры, коих я крыл последними словами, даже мои солдаты… Я ведь их презирал — чёрная кость, видите ли… Меня спасли, вылечили, выходили, а зачем? Почему? Из человеческого сострадания.