— На работе. В столовой. На ногах с шести утра, — я смотрел на один и тот же болт и не видел его. — Мам. Я тебе что говорил?
— Сашенька…
— Я сказал: не работать. Я сказал: я зарабатываю. Ты слышала меня?
— Я слышала, — она вздохнула, и я услышал эту её улыбку даже через телефон. Она улыбается всегда. Улыбалась, когда отец собирал сумку и вышел, хлопнув дверью так, что в стене дрогнул гвоздь, на котором висел наш семейный портрет. Улыбалась, когда бабки на лавочке говорили ей: «Ты бы сына-то к батюшке свела, а то на зоне окажется». Улыбалась, когда я в пятнадцать приходил с разбитым носом, и улыбалась, когда в восемнадцать — с порезанной бровью.
Женщина улыбается всегда.
— Я же не ради денег, Санечка, — сказала она сейчас. — Я так. Для души. Детей кормить.
— Что тебе кормить, мам. Вы вчера сорок хулиганов гречкой кормили, это душевно?
— Душевно, для меня.
Я прижал телефон к уху сильнее и посмотрел в дальний угол бокса, где ничего не было.
— Я куплю эту твою столовую, как установку и поставлю ультиматум сидеть дома и есть супы.
— Ты же не купишь, — сказала она.
— Куплю.
— Ты упрямый, но мягкий.
— Мягкий, кто тебе сказал?
— Я же знаю, Саш, — Она отвлеклась на голос, который что-то говорил ей и продолжила, — Я же знаю, что, если бы мог позволить себе, давно бы закрыл меня дома под замки. Злишься, но разрешаешь работать. Ты как отец.
Это она говорит без злости. Просто факт, как погода. Она вообще умеет про отца так: назвать — и не уколоться. Я — не умею. Я про него только молчу. Молчание у меня выходит злое, изнутри, как будто в груди вбит гвоздь, и он держится на том, что держится.
Отец ушёл, когда мне было пять.
Собрал сумку. Сказал маме «прости». Вышел. И не вернулся — ни разу, ни звонком, ни письмом, ни деньгами. Просто исчез, как будто его не было, как будто я в пять лет придумал себе отца, как придумывают друга.
А улица потом объяснила мне, что значит исчезать. Значит так делают, когда за тебя не держатся.
Я решил всё наоборот. Я за своих держусь до хруста. За своих — порву.
И мать была права, ей я позволяю то, что не могу принять, но не имею права запретить, потому что, знаю как она любит эту чертову работу, в которой провела двадцать лет своей жизни. Для нее там каждый стул и стена, на ровне с родными детьми, которых она кормит уже столько лет. Она это понимает, и всегда пользуется, не с корыстью, а единственная, кто просто знает, как мной управлять, единственная, кому это позволено.
— Всё, мам, — сказал я. — Вечером заеду.
Я убрал телефон. Постоял ещё секунду — одну, — и вернулся к машине.