— Дима, — догадалась я, ставя на место кофейник. — Он тебе пересказал и расписание моего графика, хотя вряд ли это расписание, нежели система. Что теперь? Мой любимый цвет? Группа крови?
— Не спрашивал.
— А что спрашивал?
— Зачем ты пса кормишь. Дома не живётся спокойно? — Он отпил ещё глоток и не поморщился. Втянулся.
Я посмотрела на него. Долго. С той самой сложностью, с которой смотрят на человека, который задал вопрос не туда, где можно отвечать вежливо.
— С чего ты взял, что это твоё дело?
— Не моё, — сказал он. — Поинтересовался.
Я промолчала, глядя на него. Мне нечего было ему ответить. Мы не товарищи, не друзья, и даже не соседи в правильном понимании этого слова. Я не собиралась отвечать на его вопрос про дом, даже если могла обтекаемо его обойти, это не та территория для меня, которую я обговариваю с людьми.
Он усмехнулся, видя мой хмурый вид. Достал телефон, посмотрел, убрал. Глотнул. Он не дёргался. Не нервничал, не торопился, не заигрывал. Он сидел, как сидят у себя дома — расправив плечи, — и его не интересовало, смотрю я или нет. А я смотрела. Волей-неволей, касса моя, он напротив.
За окном по платформе тянулись люди. Кто-то бежал на электричку, кто-то шёл, никуда не торопясь, — и все они были живые, тёплые, спешащие, а между мной и этим окном сидел человек, который нарушал всю мою систему координат, потому что был никуда не торопящийся и ни живой, ни тёплый — стальной.
— Художница, — сказал он вдруг.
Не спросил. Констатировал.
— Что?
— На художника учишься. — Он кивнул на мою руку. — Палец. Под ногтем — охра. И на запястье след краски. Что рисуешь?
Я посмотрела на свои руки. Посмотрела на него. И почувствовала себя мальчишкой, у которого выиграли мелочь в очко — так ловко, что он даже не заметил, когда кости бросили.
— Проницательно и очень наблюдательно. — усмехнулась, беря эмоции под контроль. — Разбираешься в искусстве?
— Нет.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Интересно.
Он смотрел на меня внимательно, снова тем самым цепким, холодным взглядом. Я промолчала некоторое мгновенье.
— Закаты рисую и портреты.
Он молчал долго. Я подумала, что он не услышал, подняла глаза на него, убедиться, сама не знаю зачем. Даже если бы не услышал, какое мне дело вообще.
Но он слышал.
Он держал кружку в своей большой, красивой по-мужски руке, когда красота не аккуратность, а грубость, сбитые костяшки со шрамами, большую часть которых перекрывали татуировки, кружка выглядела слишком нелепо и крошечно в его руках.
Сегодня я вернулась позже обычного.
Вера Пална задержала на инвентаризации, и я успела на последний трамвай, а потом шла через двор пешком — уставшая, с залитыми щеками от мороза, с мыслями только о горячем душе и о том, что завтра суббота и у меня есть два часа жизни, которые я потрачу на шаурму и на тишину.