В субботу я купила шаурму.
Суббота — день, когда кофейня работает до восьми, у меня есть два часа жизни до того, как отец начнёт звонить мне с чужого телефона, потому что свой разрядил, и требовать «подъехать, забрать меня от Серёги, я не могу идти». Как будто у меня были лишние деньги и бешенное желание тратить на перевозку проблемных пассажиров.
Поэтому два часа — это мой маленький выходной. Я трачу их на шаурму и на дорогу домой длинным путём — мимо гаражей, где тихо, темно и никто не орёт.
В тот вечер в ларьке у вокзала было уже пусто. Захар завернул мне двойную с сыром, назвал «солнышком» и сказал, что я слишком худая. Я сказала, что это потому, что я слишком умная — тупые живут дольше и толще. Он поржал и налил мне бесплатно чаю.
Я шла через двор — с шаурмой, с музыкой, с субботним своим выходным, — когда со стороны гаражей выехал знакомый силуэт.
Я не повернула голову. Правило простое: не поворачиваешь голову — тебя не видно. Работает всегда. Кошки так же охотятся.
Приора притормозила рядом. Двор медленный, снежный, тачка идёт шагом — я слышу, как она ползёт справа, со скоростью моего шага. Опускается стекло. Холод бьёт в висок.
Я жую шаурму.
— Котёнок.
Я жую шаурму.
— Ты меня игнорируешь?
Я прожевала. Сглотнула. И сказала — в пространство, в снег, в никуда, в его сторону — одну фразу:
— Не льсти себе.
— Сильно сказано, — голос был ровный. Даже весёлый. — Ты меня боишься?
— Сильно сказано, — передразнила я его интонацию. — Ты себя слишком ценным считаешь.
Стекло поднялось. Приора отстала и уехала.
Я дожевала шаурму у подъезда, и самая противная мысль вечера была такая: он никогда не спрашивает. Он присутствует. Как погода, как налог, как старый лифт, который дёргается на третьем этаже. Его можно не любить, но нельзя не учитывать.
К пятнице я забыла обо всём и изменила маршрут.
Не признавала этого громко, но изменила. Остановку обхожу через арку, до шаурмы иду длинным путём, а гаражи теперь вижу издалека, как опасную банку с пауками: видишь — обходишь, и не надо быть героем.
Только вот в чём дело. Гаражи были моим маршрутом задолго до него. Тихие, тёмные, без людей. Кому я должна их уступить? Ему? Тогда выходит, он уже влияет, просто фактом своего существования, — а этого я не допущу.
Поэтому в пятницу я снова пошла через двор.
И повстречала Диму.
Дима, надо сказать, за неделю не отвык. Наоборот — приумножил. Я выводила его на чистую воду дважды, публично, с пацанами в качестве свидетелей, а он делал вывод, противоположный ожидаемому: раз уничтожает — значит, есть что уничтожать. Логика Паниковского. Обаяние — ноль. Настойчивость — образцовая, как у дрессированной мухи.