Кофейня у вокзала закрывалась в десять.
Лера сняла фартук, повесила на крючок и на секунду просто стояла, глядя в окно. По ту сторону на город давила декабрьская темнота — густая, масляная, с жёлтыми пятнами фонарей. Последний посетитель ушёл ещё в девять, обидевшись на то, что капучино горячий. Вера Пална мыла питчер и бормотала про коленки — что-то там про погоду, про дождь, которого не будет, только минус пятнадцать и снег по колено.
— Ступай, солнышко, — сказала она, не оборачиваясь. — Замёрзнешь ещё, я потом отогревай тебя.
— Угу, — сказала Лера.
Внутренний карман куртки оттопыривался. Она нащупала сложенные вчетверо купюры сквозь ткань — привычка, доведённая до рефлекса. Три тысячи триста. В этом месяце — плюс к тому, что лежало под половицей в жестяной банке из-под чая. Банка не была тайником в нормальном смысле слова: отец проверял её комнату реже, чем проверяют почтовый ящик, но реже — не значит никогда.
Она накинула дутую куртку, воткнула наушники и вышла.
Холод ударил в лицо сразу, честно, без раскачки. Такой холод Лера любила — он не лез в душу, он просто был. Чистый. Понятный. У него не было претензий и обвинений, у него была только температура.
Шаурма у вокзала уже закрывалась — Захар втаскивал внутрь пустые витрины, посветил ей фонариком и показал большой палец. Лера показала в ответ. Договорились молча, как договорились ещё в ноябре: когда работает до ночи — последний заказ её, за счёт заведения. Иногда даже с двойным мясом.
Сегодня — нет. Сегодня она просто пошла через двор.
Двор встречал её как всегда — жёлтыми окнами подъездов, скрипом снега под бtрцами и той самой Приорой.
Чёрная, затонированная в ноль, с наклейкой на заднем стекле, которую она так и не разглядела ни разу за всё время. Бас бил из салона так, что дрожал асфальт под ботинками и что-то тонко звякало в чьём-то окне на втором этаже — наверно, ложка о блюдце.
На капоте сидели трое. Демон, Штырь, Чиж.
Дима — Демон — держал в руке остатки чебурека и оживлял пацанов очередной историей, в которой он, судя по жестам, разносил в щепки кого-то размером со шкаф. Штырь ковырял в зубах заточкой — фирменный жест, от которого у нормальных людей чесались лопатки. Чиж сидел молча, как сидел всегда, и смотрел в одну точку — туда, где в тени гаражей стояли их тайные и нетайные дела.
А у двери подъезда, прислонившись спиной к металлу, курил он.
Саша Буровой. Бурый.
Лера видела его каждый день. Не потому что искала — потому что он был везде. Район маленький, все знают всех, а он знался со всеми, и все с ним — по-разному: кто с опаской, кто с обожанием, кто с той особый рабской нежностью, которую улица выбивает из людей вместо благодарности.