Но факты были не для Виктора. Виктор пил свою версию девятнадцать лет, и версия стала у него кровью: дочь убила жену. Убила рожаясь. Каждый день ходит по квартире, дышит её воздухом, занимает её место.
Микроволновка пискнула.
Лера взяла тарелку, села за самый угол стола — там, где стул не задевает его стула. Ровно настолько далеко, чтобы он не считал это демонстрацией, и ровно настолько близко, чтобы он не считал это побегом.
Лера, 19 лет. Котёнок.
Бурый.
Саша Буровой, 20 лет.
Бурый и Котёнок.
Как вам наши красавчики?) Поставьте звёздочки или оставьте комментарий, они заслужили)
Я любил утро.
Потому что утро — самое честное время суток. В восемь утра никто не строит из себя. Никто не улыбается навстречу, потому что надо. Никто не говорит «всё нормально», потому что солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы врать с комфортом. В восемь утра у людей глаза человека. А потом они открываются — и начинается представление.
Гаражи в этом смысле — мой личный комфорт.
Здесь не врут вообще. Здесь врут только машины — если их не слушать. А я умею.
— Сань, Мерс приехал. Вчерашний. Хозяин опять по салону скрипит.
— Пусть постоит, — сказал я, не поднимая головы из-под Приоры. — Скрип в салоне лечится не машиной. Головой. Скажи ему: дорого.
С порога рассмеялись. Правильно. Человек, который три раза «на неделю» заезжал и три раза «забывал заплатить», был вынужден как-то компенсировать своё существование, и компенсировал он это скрипом в салоне. Я не зол. Я просто понимаю, как это работает. В этом районе понимание — валюта.
Под машиной хорошо. Тут я слушаю.
Ладонью — по стойке. Головой — под днище. Стук, шелест, вой подшипника, свист ремня — это не звуки. Это её речь. Машина никогда не скажет тебе «всё нормально», если это не так. Она скажет стуком. Стечением. Чем-то, что можно затянуть гаечным ключом и на этом конец.
В двенадцать лет дядька Гриша — отец соседа, покойный, царство небесное — толкнул меня к этому подъёмнику и сказал: «Смотри, пацан. Железо не меняется, когда ему выгодно. Оно просто есть».
И это была первая честная вещь, которую я услышал в жизни.
Железо не предаёт. Железо не исчезает. Железо не пьёт, не уезжает, не оставляет мать одну, собирая на дорогу сумку с недопитой «Абрау», стоящей в проёме двери.
Я вылез из-под машины. Вытер руки ветошью. Посмотрел на телефон.
Семь вызовов. Пропущенных.
Я перезвонил.
— Мам.
— Сашенька, — голос у неё тёплый и чуть виноватый, всегда такой, когда она ловится.
— Ясно, опять на работе.
— На работе. — Выдохнула мягко, как будто извиняясь, но делала она это для него, не на самом деле.