Хлёсткий, звонкий удар.
Моя ладонь обожгла его щеку. Звук разлетелся по двору, как выстрел.
Бурый даже не пошатнулся. Он только медленно повернул голову обратно, и на его щеке, бледной от мороза, проступили четыре красных пальца. Мои пальцы.
Я стояла и дрожала. Слёзы были горячими, тяжёлыми, они жгли щёки, жгли глаза, но я не давала им упасть. Я не буду плакать при них. Я не буду плакать при нём.
— Я Клыка в глаза не видела, — сказала я. Голос был тихим, но в этой тишине его слышал каждый. — Я никогда не садилась в чёрную машину. Я никогда не держала в руках красный пакет.
Я посмотрела на Диму. На Штыря. На Чижa.
— Вы знали меня, — сказала я им. — Дима, ты видел, как я кормлю Жулика. Штырь, ты видел, как я работаю до десяти, чтобы не просить у отца копейки. Чиж, ты молча давал мне ключи. Вы видели, как я живу. Вы видели, как я выживаю. И вы поверили в это? Вы поверили, что я, которая боится впустить человека в свою жизнь, которая строит стены девятнадцать лет, вдруг решила стать шлюхой для чужого района?
Дима поднял глаза. В них была такая вина, такая тоска, что мне стало тошно.
— Лер, мы... Сань, мы просто... — забормотал он.
— Молчи, Дима, — сказал Бурый. Не глядя на него. Он смотрел только на меня.
— Ты не имеешь права так со мной поступать, — я смотрела ему прямо в глаза, и слёзы всё-таки покатились по щекам, горячие, живые, больные. — Ты не имеешь права уничтожать меня ради того, чтобы тебе было легче дышать. Ты сломал меня, Саша. Ты сломал нас, потому что тебе было больно, от того что ты видел.
Я сделала шаг назад. Рука моя дрожала, но я заставила её замереть.
— Разве ты не видел, как я тебя люблю?
Я дышала тяжело, комок в горле буквально резал, оставляя тонкие, ювелирные, но самые больные разрезы.
Он смотрел на меня так же тяжело, как я дышала, в его глазах был ураган. Ураган злости, ярости, предательства.
— Любовь? Предать можно любя, если цена слишком высока.
Он усмехнулся, холодно, с презрением. И это презрение унижало меня ещё больше. Его холод въелся в меня когтями, разрывая меня до крови. Я смотрела на него и не узнавала в нём моего Сашу. Его там не было, там был Бурый с района, который «понял», что его предали, что его продали.
Я сидела на полу в своей комнате, поджав колени к груди.
Дверь была закрыта. За тонкой фанерой, за семью квадратными метрами, где пахло красками и пылью, кипела моя жизнь. Или то, что от неё осталось.
Я не плакала. Слезы закончились там, во дворе, когда я бросила кулон в снег. Сейчас внутри была только звенящая, оглушающая пустота. Как в ушах после взрыва.