Я пыталась вытянуть из него то, что сидело в нём. Я старалась, правда.
Во дворе они стояли все. Дима, Штырь, Чиж. Ещё пара пацанов, которые обычно тёрлись у гаражей. Бурый стоял у Приоры, спина к капоту, руки в карманах. Он курил, и дым стелился по снегу серой, тяжёлой пеленой.
Когда я вышла из подъезда, разговор оборвался. Резко. Как обрывается провод.
Дима отвёл глаза. Штырь вдруг очень внимательно начал ковырять заточкой в зубах. Чиж смотрел в снег.
А Бурый смотрел на меня.
В его взгляде не было вчерашней пустоты. Вчерашняя пустота была страшной, но хотя бы тихой. Сегодня в его глазах был огонь. Чёрный, ядовитый, выжигающий всё на своём пути.
— Пришла? — спросил он. Голос был ровный, но в нём звенело стекло.
— Саша, — я сделала шаг вперёд. — Нам нужно поговорить. Не здесь. Пойдём...
— Здесь нормально, — он не шевельнулся. Только затянулся, и я увидела, как дрогнул его кадык. — Говори. Они всё равно всё знают. Район уже всё знает.
Я замерла. Холод пробил меня насквозь, от макушки до пят. Я посмотрела на пацанов. На Диму, который вдруг стал невероятно интересовать свои ботинки. На Штыря. На Чижa.
— Ты вынес это во двор? — мой голос дрогнул, но я заставила его звучать твёрдо. — Саша, это наше. Это между нами.
— Между нами? — он усмехнулся. Коротко, без радости. — Между нами закончилось вчера, Лера. Когда ты сидела в чёрной машине. Когда ты сливала пакет. Когда ты шептала в телефон, что боишься, как я догадаюсь.
— Это подстава, ты же понимаешь что это сделали, что бы обмануть тебя, — я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Саша, послушай меня, это монтаж, это...
— Заткнись, — сказал он тихо.
И я заткнулась. Потому что он шагнул вперёд. И в этом шаге было столько боли, столько сломанного, что у меня перехватило дыхание. Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовала запах его табака, его холода, его ярости.
— Я смотрел на тебя месяц, — сказал он, и каждое его слово было как удар хлыста. — Я думал, ты одна такая. Другая. Недоступная. Особенная. Я думал, ты выше этого двора, выше этих тварей, которые вьются вокруг. Я думал, ты моя.
Он наклонился ко мне, и я видела, как в его глазах стоят слёзы. Не мои. Его. Но он не давал им упасть. Он сжигал их изнутри.
— А оказывется ты трахалась с Клыком. Ты оказалась просто красивой актрисой, — прошептал он, и этот шёпот был громче крика. — И дворовой шкурой.
Мир остановился.
Я не дышала. Я не слышала двора. Я не слышала ветра. Я слышала только эти слова.
Дворовая шкура.
Моя рука поднялась сама. Я не думала. Я не планировала. Я просто вложила в этот удар всё: всю свою боль, всё своё унижение, всю свою любовь, которая ещё секунду назад была моей опорой, а теперь стала пеплом.