Я достала свою большую сумку. Начала складывать вещи. Джинсы. Худи. Обувь. Кисти. Краски. Паспорт. Свидетельство о рождении.
Я собиралась тихо. Как вор, который крадёт собственную жизнь из дома, который никогда не был домом.
Кулон лежал на верстаке.
Я смотрел на него уже третий час. Тяжёлое серебро, грубая чеканка, бенгальский огонёк, переходящий в колибри. Я не брал его в руки. Боялся. Не потому что он был холодным, а потому что он был горячим. Он жёг мне глаза, жёг грудь, жёг всё, что ещё осталось внутри живого.
«Закон один: своих не бросают. Навсегда».
Она сделала это для меня. Я знал это. Я прочитал гравировку в ту секунду, когда он упал в снег. Я знал, что она была в мастерской на Промышленной не с Клыком, а ради меня.
Но голосовые. Чёрт возьми, эти голосовые. Её голос. Её интонация. «Я боюсь, что он догадается».
Разум бился в голове, как поршень в цилиндре с трещиной. Одно говорило: она невиновна, она любила, она сделала кулон. Второе, холодное и дворовое, шептало: предала, слила, играла. И это второе было сильнее, потому что если признать первое — мне придётся признать, что я своими руками задушил единственное, что делало меня человеком.
Я не мог этого признать. Поэтому я ждал.
Я ждал, что она придёт. Что ворвётся в гараж, ударит меня, плюнет в лицо, но докажет. Что-нибудь.
Она не пришла.
И тогда я решил, что если она не придёт — значит, ей всё равно. А если ей всё равно — значит, я тоже могу.
***
В тот вечер она шла мимо гаражей.
Я знал её график. Я всегда знал её график. Она возвращалась со смены, в своей дутой куртке, с наушниками, смотрела в снег. Я стоял у Приоры. Рядом со мной стояла Кристина.
Она вилась вокруг меня последние три дня, как муха вокруг мёда. Чувствовала, что я сорвался, чувствовала, что мне плевать, и пользовалась этим. Я позволял ей быть рядом. Я использовал её. Как щит. Как оружие. Как способ доказать всему двору, и в первую очередь себе, что мне не больно.
Лера подняла голову. Увидела нас.
Я увидел, как её шаг сбился. Всего на полсекунды. Но я заметил. Я всегда замечал её.
— Саш, — промурлыкала Кристина, повисая у меня на шее. — Пойдём в тачку?
— Пойдём, — сказал я.
И я взял её за лицо обеими руками. Грубо. Жёстко. И поцеловал.
Я целовал её, глядя прямо в глаза Лере.
Это был не поцелуй. Это была казнь. Для меня. Для неё. Для всех. Я чувствовал вкус дешёвой помады Кристины, и меня от этого тошнило, но я не отстранялся. Я сжимал её челюсть так, что, наверное, оставлял синяки, и смотрел, как Лера останавливается.
Она не побежала. Не заплакала. Не закричала. Она просто стояла. И смотрела. В её глазах не было ненависти. Там было что-то страшнее. Там было понимание. Она поняла, что я мёртв. Что тот Саша, который носил ей какао и покупал бенгальские огни, умер в тот момент, когда она бросила кулон в снег.