Она медленно, очень медленно перевела взгляд с меня на Кристину. Кивнула. Едва заметно. И пошла дальше. Ровным шагом. Не оглядываясь.
Я оттолкнул Кристину. Резко. Так, что она пошатнулась и упала в сугроб.
— Ты чего?! — взвизгнула она, вытирая рот. — Саш, ты обещал...
— Заткнись, — сказал я. Голос был хриплым, как наждак. — Иди домой.
Она посмотрела на меня, испугалась и быстро пошла к своему подъезду. А я стоял, смотрел на спину Леры, которая растворялась в темноте, и чувствовал, как внутри меня рушится последняя стена.
За моей спиной молчали пацаны. Дима, Штырь, Чиж. Они всё видели.
Дима обычно в таких ситуациях отпускал шутку. «Опа, Саня, давай ещё!», «Кристина, ты в порядке?», что-нибудь, чтобы разрядить воздух.
Сегодня Дима молчал. Впервые за три года я видел, как он смотрит в снег, сжав челюсти, и в его глазах не было веселья. Было тошно. Им всем было тошно смотреть, как их старший, их закон, их брат, превращается в животное.
***
Меня несло.
Я не спал. Я пил. Всё, что горит. Водку, спирт, коньяк из дешёвых ларьков — мне было всё равно, лишь бы отключить голову.
Драки стали ежедневными. Я искал их. Я специально ехал на чужие районы, провоцировал, нарывался. Мне нужна была боль. Физическая боль была единственным, что заглушала ту, что рвала грудь изнутри.
В понедельник я сломал нос какому-то уроду с соседнего двора за то, что он косо посмотрел на мою тачку. Во вторник я разносил лицо троим пацанам, которые пытались стрясти дань с ларёчников на вокзале. Я нарушал свой же закон. Я бил первым. Я бил лежачих. Я стал тем, кого всегда презирал.
Район шептался. «Бурый сорвался». «Бурый спился». «Бурый стал как Клык».
Мне было плевать. Пусть говорят. Пусть боятся. Страх — это единственное, что у меня осталось.
***
В четверг ночью я был в гараже.
Один. На столе стояла пустая бутылка. Рядом лежал кулон.
Я смотрел на него. Пьяными, красными глазами.
— Своих не бросают, — прошептал я, проводя пальцем по гравировке. Палец был разбит, кровь засохла под ногтями. — Навсегда.
Враньё. Всё враньё. Я бросил её. Я выбросил её из своей жизни, как мусор.
Я схватил кулон. Сжал его в кулаке так, что острые края впились в кожу. Боль была хорошей. Боль была честной.
И тут меня накрыло.
Я не помню, как я встал. Я помню только ярость. Чёрную, густую, слепую ярость, которая залила мне глаза.
Я схватил со стола тяжёлый разводной ключ. И ударил им по капоту моей же Приоры.
Металл вмялся. Краска треснула.
— А-а-а-а! — заорал я. Звук вырвался из горла, дикий, нечеловеческий.
Я ударил снова. И снова. Я бил по машине, по верстаку, по стеллажам с инструментами. Я крушил всё, что попадалось под руку. Бензин лился на пол, воняя и растекаясь лужами. Ящики летели в стены. Стекло гаражных ворот разлетелось мелкой крошкой.