Этот лист не лежит в столе. Он лежит здесь, в синей карточной папке, вместе с закатами и Питером. Вместе с тем, что я собиралась забрать с собой, когда уеду. И я не выброшу его. Я знаю это так же твёрдо, как знаю своё расписание смен.
Что это значит, я не спрашивала. В этом доме вопросы с ответами, которые мне не нравятся, запрещены.
Я положила лист обратно, лицом вниз. Собрала папку. Задвинула под кровать.
И легла спать с одной мыслью, которая впервые за эту неделю была не про него и не про отца, а про меня:
Дедлайн конкурса — конец апреля.
У меня было четыре с половиной месяца, восемьдесят четыре тысячи, две смены в день и портфолио, в котором впервые за два года было что-то, что я не собиралась никому показывать.
Суббота начиналась как всегда: смена с утра, два часа жизни вечером, шаурма у Захара.
Шаурма состоялась. Захар завернул двойную, назвал «зайкой» — я уже не спорила, в его исполнении это звучало как поощрение за многолетнюю выносливость, — и я пошла через двор домой. Длинным путём, мимо гаражей. С нарушением всех своих новых правил, но, во-первых, суббота, а во-вторых, у меня был пропуск в виде триста граммов куриного мяса, которые я несла Жулику в пакете.
Жулика я покормила. Дима, как назло, не вышел — обычно в субботу он торчал у гаражей и строил мне глаза из-под капота, но сегодня у них, видимо, было что-то важное, потому что из дальнего бокса гремело и материлось, и я прошла мимо, никем не замеченная.
И уже на обратном пути — на подходе ко второму подъезду, к подъезду Буровых — я увидела её.
Она шла от остановки с пакетами.
Много пакетов. Килограммов, наверно, восемь, распределённых по трём сумкам и двум пакетам, из которых торчало что-то зелёное. Она шла медленно, останавливаясь через каждые несколько метров, и не жаловалась — она вообще, я поняла это позже, не умела жаловаться, — просто переводила дыхание и шла дальше.
Я её узнала не сразу.
Потом узнала — и что-то во мне дёрнулось пойти обходной дорогой. Потому что я знала, чья это мать. В районе все знали. Тётя Лена из столовой — та самая, которой сын не разрешает работать, а она работает, потому что двадцать лет её жизни стоят в этом школьном буфете, как стоит мебель.
Я пошла бы мимо. Я всегда мимо.
Но она присела — прямо на снежок, у бордюра, поправляя пакет, из которого вываливались две упаковки овсянки, — и в этом движении было что-то такое, что я не выдержала. Не героизм. Просто я всю жизнь смотрю, как люди переносят своё, и знать не желаю, как они переносили бы его в одиночку.
— Тёть Лена, — сказала я. — Дайте сумку.