Она подняла на меня глаза. Взгляд у неё был такой — мягкий, тёплый, с лёгким испугом, — какой у людей в нашем районе почти не встречается. Ненатёртый.
— Ой, — сказала она. — Лерочка. Спасибо тебе, доченька, но что ты, тяжёлые же...
— Дайте сумку.
Она дала. Мы пошли — я впереди с двумя сумками, она позади с одной и пакетом, и она семенила рядом, перебирая воздух руками, будто хотела мне помочь и не могла.
Мы шли молча до её подъезда. Молчание было какое-то непривычно удобное — как будто мы шли вместе не первый раз, а всегда, и обоим не надо было заполнять воздух.
Я поставила сумки в её прихожую — не вошла дальше, осталась на пороге.
— Спасибо тебе, доченька, — сказала тётя Лена. — Ты заходи. Я щей сварила, у меня вон кастрюля большая.
— Спасибо, — сказала я. — Я домой.
— Ну как хочешь, — сказала она. Она не настаивала — и от этого отказываться было труднее всего. Люди, которые умеют не настаивать, — самый опасный сорт. Ими нельзя раздражаться. — Погоди тогда.
Она быстро ушла вглубь квартиры, был слышен звук металла, Лера стояла, глубоко дышала и ждала. Сам факт того, что это мама Бурого, не давал ей спокойствия.
Хотя его здесь даже не было.
Он жил отдельно в моём доме, мать его жила в двух домах от нашего.
Но это была его мама, его квартира, и пахло здесь им. Едой, чистотой и им. Его духами, его запахом. От чего у меня начался приступ паники, как будто я сделала что-то запрещённое.
А оно и было, я не должна была стоять в его прихожей.
Но я просто помогла теть Лёне, не маме Бурого, а женщине с соседнего подъезда, которая несла тяжелые сумки. Он здесь вообще ни при чём, но сердце было не согласно и забилось на такт выше.
— Идиотка...
Прошептала я сама себе, сжимая кулаки в карманах.
Тёть Лена вернулась.
И сунула мне контейнер.
Контейнер был такой же, как мои — пластиковый, из того же магазина, — и в нём сквозь крышку просвечивали щи. Полнёхонько.
— Я не могу это взять.
— Можешь, — сказала она просто. — Мой обормот всё равно супы не любит, но ест только потому, что я заставляю, а кастрюля большая, пропадёт.
Она улыбнулась доброй, взрослой улыбкой, и я заметила, как на слове «обормот» ее интонация изменилась на миллисекунду, незаметно, но я заметила.
Потому что это была секунда любви, та интонация, которая звучит от матери к ребёнку, который не слушается, но все ровно любимый.
Она не знала эту интонацию в своём доме, но слышала её очень хорошо.
Я смотрела на контейнер.
И что-то во мне — глупое, детское, задавленное — вдруг захотело этих щей. Не щей даже. Хотело, чтобы кто-то налил мне тарелку из своей кастрюли и сказал «заходи». Просто так. Не за помощь. Не за деньги. Не потому, что я её дочь и обязана жить с ней под одной крышей.