Двор встретил меня тишиной.
Не такой, как всегда. Всегда двор ночью дышал: у кого-то телевизор, у кого-то ссора, где-то собака. А сейчас была чистая, вязкая тишина, из которой торчало одно — бас.
Приора стояла у гаражей. С работающим двигателем, с фарами, сквозь которые вата снега шла жёлтыми столбами.
А между фарами и первым боксом стояли люди.
Я остановилась за мусоркой — не спряталась, просто перестала идти. Смотрела сквозь снежную муть, и картинка складывалась медленно, кадр за кадром, как у нас на платформе электричка выплывает из темноты: сначала фары, потом силуэты, потом смысл.
Силуэтов было много. Двое на земле — один лежал, не шевелясь, второй полз, и полз он странно, как ползают, когда нога не работает. Вокруг — Дима, Штырь, Чиж, ещё двое, которых я видела у гаражей, но не знала по именам. И он.
Он стоял чуть в стороне. Не участвовал. Смотрел — руки в карманах, плечи ровные, — и от его неподвижности у меня по спине пошёл холод, который не имел отношения к морозу. Потому что я уже знала этот его способ: он не лезет. Он смотрит, как смотрят на незакрученную гайку. Пока не решит, крутить или заменить.
Ползущий на земле поднял голову. Мне было видно его лицо — или то, что от него осталось. Кровь текла из брови, чёрная в свете фар, и он смотрел на Бурого и что-то говорил. Я не слышала слов — ветер, снег, расстояние, — но по губам было понятно: он умолял. Рот открывался-закрывался, открывался-закрывался, и в каждом повторе было «пожалуйста».
Бурый наклонился к нему.
Я не слышала, что он сказал. Я видела только, как ползущий сжался — весь, разом, как сжимается всё живое перед тем, что больше его.
А потом Дима качнул ногой.
Коротко, буднично, как пинают пустую банку. Ползущего качнуло по снегу, и он — вот тут я похолодела окончательно — заскулил. Не заорал, не забрызгал словами. Заскулил. Так скулят те, у кого уже нет ничего, кроме скуления.
И всё во мне встало.
Не «надо что-то делать» — «не могу смотреть». Это разные вещи, и вторая всегда опаснее первой, потому что вторая — не про них, про меня. Я стояла за мусоркой, в ватном снегу, и смотрела, как люди делают с человеком то, что отец делал со мной словами, — и разница была только в том, что им было можно, а ему — нельзя.
Я знала правила. Я выросла на этих правилах: не лезь, не смотри, проходи мимо, у нас всё в порядке, у вас всё в порядке, у всех всё в порядке.
Я пошла мимо. Смотрела в сторону, в сугроб, на свою тень, — и делала шаг.
И на третьем шаге навстречу мне из-за гаражей вышел мужик.
Я его не знала. Широкий, в бушлате не по погоде, с красным лицом — не от мороза, от выпитого, — и шёл он не к гаражам и не от гаражей. Шёл через двор, как я. Просто совпали маршруты. Просто в дворе, где идёт драка, удобных маршрутов не бывает.