Бас внизу сменил ритм. Дима, оставленный за диджейский пульт с запретом ставить Централ, включил то, что было можно, и над крышей, сквозь плиты, сквозь бас, пошли медленные, тягучие, хриплые строки, и хук пробивался вверх, как дым:
...I got love for you... I got love for you...
( У меня есть любовь к тебе)
Счастье в нашем районе — это как оттепель в январе: красиво, но подозрительно.
Я знал это с детства. Если двор три дня подряд молчит, значит, где-то копают яму. Если бабки у подъезда не шепчутся, а смотрят в пол — значит, сплетня уже такая, что её боятся произносить вслух.
В тот понедельник, через четыре дня после крыши СТО, двор смотрел в пол.
Я выводил Леру на смену. Как всегда: рюкзак, какао, рука в руке, шаг в шаг. Но сегодня воздух был другой. Плотный. Бабка Нюра, которая обычно расплывалась в «Санечка, хороший мой», увидела нас, застыла с пакетом картошки в руке, и вместо улыбки на её лице появилось что-то похожее на брезгливую жалость. Она быстро отвернулась и зашаркала к подъезду, не оглядываясь.
Демьян из пятого, который раньше кивал издалека, сегодня перешёл на другую сторону улицы, как только увидел нас.
Лера этого не заметила. Она шла, уткнувшись в шарф, пила своё несладкое какао и думала о чём-то своём, художническом. А я шёл рядом и сканировал двор так, как сканирую чужой двигатель на подъёмнике: по звуку, по вибрации, по запаху.
И мне не нравилось то, что я слышал.
— Ты чего такой напряжённый? — спросила она у арки, останавливаясь. — Опять Клык?
— Нет, — сказал я. — Клык молчит.
— Ну вот и хорошо.
— Слишком хорошо, — буркнул я, поправляя ей лямку рюкзака.
В кофейне я сидел в своём углу. Как всегда. Как месяц назад. Но сегодня даже Вера Пална смотрела на меня странно — не с одобрением, а с тревогой. Она три раза подходила к моему столику, вытирала уже сухую столешницу и уходила, так и не сказав ни слова.
В одиннадцать зашёл Сиплый.
Местный, возил что-то на своей старой «Газели», пил у нас двойной эспрессо и всегда здоровался. Сегодня он сел за соседний столик, заказал кофе и, когда Лера отвернулась к кофемашине, наклонился ко мне.
— Санёк, — сказал он тихо, хрипло. — Ты её того… поосторожнее.
Я медленно поднял глаза.
— В смысле.
— В прямом, — он облизнул губы, и в его глазах плясала та самая дворовая трусость, которая всегда прячется за «я же по-доброму». — Говорят, она не простая. С чужаками, говорят, водится. С того района, где Клык. Девки у ларька шепчут. Я тебе как есть, без вранья.
Я смотрел на него. Медленно. Тяжело. И чувствовал, как внутри, под рёбрами, начинает медленно, туго закручиваться пружина.