— Сиплый, — сказал я тихо. — Ты слышал когда-нибудь, как хрустит череп?
Он побледнел. Откинулся на спинку стула.
— Я ж так, Санёк… я ж просто…
— Просто закрой рот, — сказал я, не повышая голоса. — И запомни: если ты ещё раз откроешь его про неё — я его закрою сам. Навсегда. Понял?
Он кивнул, сглотнул, бросил на столик мятую сотню и вышел, не допив кофе.
Я сидел и смотрел в спину Лере. Она наливала кому-то капучино, улыбалась уголком губ, поправляла белые пряди. С чужаками водится. С того района. Девки у ларька шепчут.
Я знал, как работают девки у ларька. Я знал, кто их кормит. И я знал, что Клык, получив по лицу на пустыре, не пошёл бы в открытую. Он пошёл бы в тень.
Но Лера? Лера, которая к чужим не подходит ближе, чем на длину вытянутой руки? Лера, которая меня, своего, месяц отшивала, как бешеную собаку?
Бред. Полный, гнилой, дворовой бред.
Я выдохнул. Сжал кулаки под столом, разжал. Били по больному, суки, но не учли одно, что это слишком банально.
***
Я подумал о Кристине. Не скучал, не как о той, что грела член. Просто о существование.
И выдохнул второй раз. Глубже.
Я ждал от неё всего. Я знал её три года, как знают свой старый, скрипучий стул. Я знал, что она громкая, что она липкая, что она не умеет отпускать без драмы. Я ждал звонков с чужих номеров в три ночи. Ждал сцен у подъезда, когда она будет орать, что я её уничтожил. Ждал, что она придёт к матери, будет плакать в юбку, жаловаться на меня. Ждал, что она поцарапает Приору, или расскажет подругам, или напишет мне длинное, унизительное сообщение.
Тишина.
Абсолютная, звенящая, мертвая тишина.
Она не звонила. Не писала. Не появлялась ни у лавочки, ни у вокзала, ни в гаражах. Её блестящая куртка исчезла из района, как будто её и не было. Бабки молчали про неё. Дима, который обычно первым приносил сплетни, только пожимал плечами: «Да отвалила куда-то, Сань. Может, в Москву к тётке. Не парься».
Я не парился. Я, честно слово, выдохнул.
Я сидел в гараже, крутил в руках ключ на семнадцать, и думал: пронесло. Значит, поняла. Значит, в ней всё-таки есть что-то человеческое, раз она не стала ломать мне жизнь из мести. Значит, я ошибался, считая её совсем уж гнилой. Она просто девочка, которая запуталась и ушла в тень, чтобы зализать раны.
Я был рад. Честно рад. Я думал, что самое страшное позади, что война с Клыком закончилась на пустыре, что личная война с Кристиной закончилась её молчаливым уходом, и что теперь у меня впереди только она — Лера, какао, крыша СТО и бенгальские огни.
***
Вечером позвонил Старший.
Я был в Приоре, ждал Леру у кофейни. Двигатель работал, грел салон, но я не включал музыку. Я смотрел на жёлтое окно, за которым она мыла питчеры, и думал о том, как быстро я привык к этому свету.