— Лера, не надо, — хрипло сказал он. — Я грязный. Я весь в мазуте.
— Для меня ты никогда не грязный, — ответила я и поцеловала его сбитые костяшки. По одному пальцу. По шраму на большом.
Он дёрнулся, как от тока. И закрыл глаза.
Я повела его на кухню. Посадила на стул. Поставила перед ним кружку — какао с щепоткой соли, его любимое, то, над которым он всегда морщился и которое всегда выпивал до дна. Зажгла не люстру, а три свечи на подоконнике: не для романтики — чтобы свет был тёплым, а не больничным.
Он смотрел на кружку. Потом на меня.
— Откуда ты знаешь, что мне это нужно? — тихо спросил он.
— Я знаю тебя лучше, чем ты сам, Бурый, — сказала я. — Пей.
Он пил. А я сидела напротив и смотрела, как под тёплым светом свечей его плечи опускаются на сантиметр. На два. Как разжимается челюсть.
И тогда я встала. Подошла. Взяла его лицо в ладони и подняла его глаза к своим.
— Саша. Я не буду спрашивать, что у тебя за война. Я знаю, ты не скажешь — и я уважаю это. Но сегодня я не спрошу ни о чём. Сегодня я просто напомню тебе, зачем ты вообще воюешь.
Я поцеловала его. Медленно. Глубоко. Без вопроса и без просьбы — как факт. Как закон.
Он застонал мне в губы — низко, надломленно, и его руки сами нашли мою талию, сжали, притянули. Но я отстранилась на миллиметр.
— Спальня, — сказала я. — И сегодня веду я.
В спальне было темно, только улица рисовала на потолке жёлтые прямоугольники фонарей. Я расстегнула его рубашку сама. Медленно. Пуговица за пуговицей. Открыла грудь, ключицы, старый шрам под рёбрами — и поцеловала его. Первый. Потом второй. Потом третий, ниже, туда, где под кожей билось его сердце.
Он дрогнул.
— Лера...
— Тихо, — прошептала я, расстёгивая ремень. — Сегодня я говорю за двоих.
Я сняла с себя свитер. Осталась в его рубашке, на голое тело, и увидела, как в темноте вспыхнули его глаза — тот самый голод, который я так боялась потерять и который месяц прятался за его усталостью. Я села к нему на колени. Почувствовала, как он твёрдый, горячий, живой подо мной. Его ладони легли на мои бёдра — тяжело, собственнически, но я накрыла их своими и покачала головой.
— Не сегодня. Сегодня я. А ты — просто чувствуй.
Я расстегнула его джинсы сама. Сама сняла с себя рубашку.
И опустилась к его члену. Взяла его в руки, большой, горячий. Я слышала, как заскрипела его челюсть, я увидела его глаза, в которых не видно было радужки.
— Котёнок... — выдохнул он через зубы. — Ты уверена?
Он смотрел на меня серьезно, с той пеленой возбужденности, которая убивала меня наповал.
— Уверена.
Я провела языком по головке и спустилась вниз, получая от него хриплый стон. Стон Бурого — это как высшая похвала того, что я делала.