К четырём вечера я поняла, что не справляюсь.
Не с работой — с работой я справлялась. Я не справлялась с тем, что убежище не работает. Кофейня перестала быть кофейней: она была помещением, где сидят люди и обсуждают меня, а я наливаю им глинтвейн.
Надо было что-то решать.
Вечером я достала папку.
Она жила под кроватью — карточная, синяя, купленная ещё в сентябре, когда я впервые всерьёз нагуглила: «конкурс портфолио Санкт-Петербург художественное училище стипендия общежитие». Внутри лежали лучшие работы за два года: закаты, набережные с чужих фотографий, этюды с гипсовых голов с художки, акварели — три штуки, на которые я потратила всю зимнюю премию.
Я разложила всё на полу и сидела над этим на корточках, как над картой военной операции.
Стипендия не покрывала и половины. Но это был не вопрос денег — это был вопрос точки входа. Если меня берут — у меня появляется причина, официальная, бумажная, с печатью. Причина, за которой Питер уже не мечта, а логистика: собрать деньги, купить билет, снять комнату за КАД, найти работу. Всё это я умела. Всё это была математика, а математику я любила больше всего на свете — она единственная не просила у меня ничего взамен.
Я открывала ноутбук, нашла сайт, нашла форму.
«Почему вы хотите учиться в нашем учебном заведении?»
Курсор мигал.
Я смотрела на него и не могла написать ничего. Не потому что не было слов — слова были: «потому что хочу уехать», «потому что здесь мне некуда больше деваться», «потому что у меня нет дома, есть только адрес».
Всё это было правдой. И всё это было настолько личным, что даже анкета, даже пустое поле в чужом интернете, даже безликая приёмная комиссия — не место для этого.
Я набрала: «Хочу рисовать закаты, потому что...»
И стёрла.
Потому что зачем я хочу рисовать закаты — это была не анкета. Это была я.
Я убрала ноутбук и снова спустилась на пол, к папке.
И тогда увидела.
Тот самый лист. Лежал в самом низу, лицом вниз, где я его и оставила. Я не собиралась его смотреть. Мои руки — та самая рука, которая врёт и тянет туда, куда тянет, — перевернули его раньше, чем я успела подумать.
Он. С пустыми глазами.
Я сидела на полу, с листом на коленях, и смотрела на лицо, которое не должно было у меня получиться. Лицо, которое выходило правильным, когда я хотела сломать. Лицо, в котором я нарисовала всё, кроме того, что видела больше всего и в чём боялась признаться даже себе под водой в ванной.
Если я дорисую ему глаза — этот рисунок перестанет быть рисунком. Это я знала тогда.
Я знала и другое — то, чего не знала три дня назад.