Отец ждал меня во дворе.
Не дома — во дворе. Он сидел на лавочке у первого подъезда, в зимней куртке поверх домашней майки, с бутылкой в пакете, и его было видно издалека по тому, как он сидел: развалившись, раскинув руки по спинке, как будто лавочка была троном, а двор — его владением.
«Не подходи», — сказала я себе. «Пройди мимо. Он пьян. Он не узнает, что ты пришла, если ты не подойдёшь».
Я пошла мимо.
— ЛЕРА! — гаркнул он на весь двор.
Он выкрикнул моё имя так, как выкрикивают на перекличке в тюрьме. Двор услышал. Окна на первом этаже дрогнули шторой.
Я остановилась. Повернулась.
— Пап.
— Пап, — передразнил он, поднимаясь. Он был пьян по-своему: не шатался, а был медленный, тяжёлый, как будто его тело весило в два раза больше, чем должно. Он шёл ко мне по снегу, и прохожая бабка у мусорки ускорила шаг, не оглянувшись. Двор знал этот сценарий наизусть. Двор смотрел в окна.
— Ты чего денег не дала? — спросил он с метра, дыша на меня перегаром и морозом пополам. — Серёга сказал, ты получку получила.
— Я не получку получила. Я смену отработала.
— Получку, — сказал он тяжело. — Пять штук было, я знаю. Серёга говорил, люди видели.
— Люди много чего видят.
— Ты мне деньги должна, — сказал он, и это была уже не пьяная логика, это был его вечный параграф, выверенный годами: я тебе должна за жизнь, за крышу, за то, что не выгнал, за то, что ты живёшь и жрёшь моё.
— Я тебе ничего не должна, — сказала я ровно. — Я питаюсь на свои. Отвали от меня.
— Что?..
— Я сказала: отвали от меня, — повторила я и пошла к подъезду.
И тут он схватил меня за локоть.
Он не бил меня. Он никогда меня не бил — не потому что не мог, а потому что бить — это слишком просто, а ему нужна была не боль. Ему нужен был мой голос. Мои слёзы. Моё «пап, перестань». Он всю жизнь выпрашивал у мёртвой жены прощение через живую дочь — и ненавидел меня за то, что я не она.
— Ты как смеешь, — сказал он мне в лицо, тихо, чтобы только я слышала. — Ты её убила. Родилась — и убила. И теперь строишь из себя... из себя...
— Отпусти руку, — сказала я.
— Не отпущу. Ты мне деньги...
— Виктор.
Я назвала его по имени. По имени — как противопожарный сигнал. Это срабатывало всегда: он замирал на секунду, как будто внутри него кто-то дёргал за провод.
Только сейчас этот провод не дёрнулся.
— Взрослая нашлась? — Проговорил сквозь зубы, дыша на меня перегаром. — Зубы мне тут заговариваешь. Где деньги? Серёга видел как тебе Бурый их дал. Целый пятак! — он понизил голос и дернул меня за рукав, начиная злится еще больше. — Под бандюгами ходишь? Шалавой районной ходишь?! Моя дочь шалава дворовая?