Клык — крыса, без совести, без законов, без достоинства, и если он играл со мной столько месяцев и решил бы выйти из норы, он ходил бы как начищенный чайник, потому что знал бы, что он втоптал меня в грязь, что он переиграл меня.
А он сбежал. Сбежал так, как сбегают только от одного: от того, что знаешь, что за это будет. Потому что его тоже, возможно, подставили и слили его игру.
Он тронул мою девушку. Настоящую или подставную — он тронул то, за что в нашем районе платят головой. И он это знал. Поэтому он и гасился. Поэтому его и нет.
Значит, правда.
Значит, всё это — правда.
***
На его районе меня знали. Меня все знали — на то я и Бурый, — поэтому пацаны не лезли, а мелкие просто смотрели из-за гаражей широко открытыми глазами, как смотрят на грозу.
Я спрашивал тихо. Без крика. Без лома. Просто спрашивал.
— Макс где?
— Не знаем... он уехал... мы не знаем куда, честно...
— С кем он последнее время был?
Мелкие переглянулись. Один, совсем сопляк, в куртке не по размеру, буркнул:
— С девкой какой-то. Он с ней тусил. Месяц, может, больше.
— Где тусил?
— Да в тачке в основном, — сказал второй. — Он её не светил вообще. Привозил, дверцу держал, она даже не выходила почти. Мы один раз только увидели, когда он за сигаретами отходил, а она на пассажирском сидела. Брюнетка.
Брюнетка.
Я стоял и слышал, как у меня в ушах звенит собственная кровь. Брюнетка. Лера — брюнетка. Но у Леры пряди. Белые, две, спереди, как мелирование, как её подпись, как то, что я целовал, засыпая. Такую мелочь невозможно забыть. Невозможно перепутать. Невозможно не заметить, даже если девчонка сидит в тонированной тачке в сумерках.
Я не буду искать правду.
Эта мысль пришла ко мне резко, как снежный ком, когда я сидела на полу своей комнаты, поджав колени к груди, и смотрела на стену с облупившимися фосфорными звёздами. Я не буду искать правду. Потому что если он не боролся за меня — я не буду бороться за неё.
Мне всегда было плевать на чужое мнение. Если он верит в фотографии, в голосовые, в сплетни — пусть верит. Пусть живёт дальше в своём мире, где одними снимками можно выбросить человека, который любил тебя больше себя. Больше жизни. Единственного, кого я смогла и захотела впервые в жизни впустить внутрь.
Я для себя знаю, что я любила. И никогда не предавала.
А он... он пусть живёт с этим.
Перед глазами стоял его поцелуй.
Не мой. Её. Кристины.
Я закрывала глаза — и видела это снова и снова, как заевшую плёнку: его руки на её лице, грубые, жадные, те самые руки, которые держали меня за затылок, когда я задыхалась от него. Его губы на её губах — те самые губы, которые шептали мне «моя» в темноте. Она жалась к нему, а он целовал её так, как целовал меня: с желанием, с голодом, с собственничеством.