— Ещё раз, — выдохнул он мне в кожу.
— Я тебя люблю.
— Ещё.
— Люблю. Господи, Тэджун, я так тебя люблю, что мне от этого больно.
Он засмеялся так тихо, куда-то мне в ключицу. И этот смех сломал во мне последнее, что ещё держалось. Я обхватила его лицо ладонями и поцеловала сама — зло, жадно, вкладывая в это три года и тысячу ночей.
Он оторвался первым. Прижался лбом к моему лбу, дыша тяжело.
— Не здесь, — сказал он хрипло. — Не в машине.
Завёл двигатель. На этот раз поехал спокойно.
В отель мы вошли через служебный вход. Он держал меня за руку и вёл коридорами, и человек в чёрном у двери молча кивнул, увидев его.
Номер был наверху. Он открыл дверь, пропустил меня вперёд — и всё остальное перестало существовать.
Он целовал меня, прижав к двери. Стягивал с меня жакет, и жакет упал, и его рубашка следом. Я нашла ладонью его рёбра и провела по ним, и он вздрогнул всем телом.
До кровати мы добрались не сразу.
Он был другим в эту ночь, жадным до нежности. Целовал медленно, останавливался и смотрел на меня в полутьме, будто запоминая, и снова целовал. Шептал что-то по-корейски мне в плечо, и я не понимала слов и понимала всё.
Огни города лежали полосами на простынях и на его спине.
— Больше никуда тебя не отпущу, — сказал он потом, когда мы лежали, переплетясь, и его сердце стучало у меня под щекой.
— Не отпускай.
Он помолчал.
— Женя правда зовёт его папой?
Я подняла голову.
— Нет, — сказала я. — Я соврала. Специально.
Он выдохнул со стоном и уронил голову на подушку.
— Страшная ты женщина.
Утром мы поехали ко мне.
Всю дорогу он держал мою руку у себя на колене и отпускал только чтобы переключить передачу. У меня внутри всё дрожало мелко и непрерывно.
Дверь открыла мама.
Посмотрела на меня — во вчерашнем платье, в восемь утра. На него — с разбитой скулой и заклеенными костяшками.
— Так, — сказала мама. — Проходите.
— ПАПА!!!
Женя вылетел в коридор как камень из пращи, врезался Тэджуну в ноги и полез вверх, цепляясь за джинсы. Тэджун подхватил его и подбросил, и Женя завизжал так, что зазвенела люстра.
— Ты плиехал! Насовсем?
Тэджун посмотрел на меня поверх его головы.
— Насовсем.
На кухне Аркадий Львович отложил газету и молча пожал ему руку — без единого вопроса про разбитое лицо. Мама поставила чайник. Села. Сложила руки на столе.
— Ну? — сказала она.
Тэджун опустил Женю на пол. Женя тут же уселся верхом на его ногу и вцепился в штанину.
— Марина Сергеевна. Я разорвал помолвку. Официально, две недели назад.
Мама молчала.
— Я приехал просить руки вашей дочери. Я хочу, чтобы Ева стала моей женой, а мой сын жил с обоими родителями. И я прошу вашего согласия — не потому что оно нужно по закону, а потому что вы три года растили моего ребёнка, пока меня не было.