Он допил чай, поставил кружку.
— Я, наверное, пойду.
— Подождите, — она встала и подошла к тумбочке у своей койки. Достала сложенный вчетверо листок, протянула ему. — Вот. Прочтите.
— Что это?
— Его последнее письмо. Я его перечитываю каждый вечер. Может быть, вам тоже нужно… ну, понять.
Скиф взял листок. Развернул. Почерк был неровным, торопливым — видимо, писали перед самым вылетом.
«Лида, родная. Если ты читаешь это, значит, я ещё не вернулся. Не пугайся. Может, я просто где-то задержался — знаешь, как бывает на войне. Нас перебрасывают к Днепру, завтра большой бой. Я не боюсь. Ты знаешь, я никогда не боялся летать. Боюсь только одного: что ты будешь плакать. Не плачь. Всё будет хорошо. Мы ещё станцуем на нашей свадьбе. А пока — храни это письмо. Как талисман. Твой Саша».
Скиф дочитал. Сложил листок. Протянул обратно.
— Хорошее письмо.
— Правда?
— Правда. Он вас очень любит.
Лида взяла письмо, прижала к груди.
— Я знаю. Поэтому и жду. И буду ждать. Сколько бы ни прошло времени.
Скиф поднялся.
— Я пойду. Завтра опять вылеты.
— Идите. И… спасибо, что зашли.
— Не за что.
Он уже взялся за ручку двери, когда она окликнула его:
— Товарищ старший лейтенант.
— Да?
— Почему вы всё время один?
Вопрос застал его врасплох. Он обернулся.
— В каком смысле?
— У вас нет никого. Ну, в тылу. Жены, невесты. Я спрашивала у ваших пилотов — они не знают. Вы никогда ни о ком не рассказываете.
Скиф помолчал. Он не мог рассказать правду. Не мог сказать, что жена и дочь лейтенанта Степанова — не его жена и дочь. Что они ждут человека, которого больше нет. Что он, Скиф, — чужак в этом теле и в этом времени.
— Есть, — сказал он наконец. — Жена Надя. Дочь Леночка. Они в эвакуации, пишут письма.
— А вы? Вы им пишете?
— Не успеваю.
— Успевайте, — сказала Лида твёрдо. — Им это нужно. И вам.
— Почему?
— Потому что когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться.
Он ничего не ответил. Просто кивнул и вышел.
--
Ночь была прохладной. Небо над Могилёвом висело низкое, затянутое облаками, но на востоке, над лесом, уже угадывалась светлая полоса — приближался рассвет. Где-то далеко гудели моторы — наши или немецкие, отсюда было не разобрать.
Скиф шёл к казарме и думал о её словах. «Когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться». Она была права. Но у него не было своих. Были только чужие — Надя и Леночка, которые ждали не его. И Лида, которая ждала Сашу.
Он вдруг поймал себя на мысли, что завидует Куронену. Не тому, что тот, возможно, погиб или попал в плен. А тому, что его так ждут. Так любят. Так помнят.
У казармы его ждал Соколов. Старый техник сидел на перевёрнутом ящике и курил, глядя на звёзды.