— Иван-чай пополам со зверобоем. Местные принесли. Говорят, от нервов помогает.
— А мне казалось, вы говорили про пустырник.
— Пустырник кончился. Теперь зверобой.
Они замолчали. За окном, затянутым брезентом, глухо ухали далёкие разрывы — фронт не затихал ни на час. В углу кто-то застонал во сне, и Лида обернулась, прислушалась. Стон повторился и стих.
— Кошмары, — сказала она. — Почти всем снятся. И легкораненым, и тем, кто на поправку. Вы знаете, что им снится?
— Бои, — сказал Скиф. — «Мессеры» на хвосте. Падающие машины. Лица тех, кто не вернулся.
— Вы тоже это видите?
— Иногда.
Она посмотрела на него. В жёлтом свете керосинки её глаза казались почти золотыми.
— Но вы всё равно летаете.
— Летаю. А что мне ещё остаётся?
— Не знаю. Может быть, отдыхать. Вы же едва на ногах стоите.
— Отдых — после войны.
— После войны, — повторила она задумчиво. — Вы часто так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится.
Скиф чуть не поперхнулся чаем. Она попала в точку — он действительно знал. Знал дату. Знал исход. Но объяснить это было невозможно.
— Я верю, — сказал он уклончиво. — А вы?
— Я тоже верю. Но иногда так трудно. Особенно когда…
Она не договорила. Скиф понял без слов.
— Новостей о Куронене нет, — сказал он тихо. — Я проверял сегодня. Сводки за последние трое суток — ничего. Но и подтверждения гибели тоже нет.
— Значит, он всё ещё пропавший без вести.
— Да.
Лида кивнула. Она не заплакала — просто сидела, глядя на огонёк керосинки, и молчала. Скиф видел: она держится. Держится так, как держался он сам все эти недели, теряя одного пилота за другим. Сжав зубы. Пряча боль глубоко внутрь.
— Можно вопрос? — спросил он.
— Можно.
— Как вы с ним познакомились? С Куроненом?
Она улыбнулась — впервые за этот вечер. Улыбка была тёплой, но с горчинкой.
— В школе. В десятом классе. Он сидел за мной на последней парте и всё время дёргал за косички. Я злилась, а он смеялся. Потом, после выпускного, пошёл провожать меня домой. Мы шли через весь город пешком, и он читал стихи. Есенина. «Не жалею, не зову, не плачу». А потом вдруг замолчал и сказал: «Я в аэроклуб записался. Буду лётчиком».
— И вы?
— А я сказала, что пойду в медицинский. Чтобы, если что, лечить его.
Она замолчала, теребя край бланка.
— Он обещал вернуться. Мы договорились: после войны — свадьба. Он даже кольцо купил, ещё до призыва. Самое простое, серебряное. Сказал: «Я его с собой возьму. Как талисман».
— Значит, он его хранит.
— Значит, хранит. Если жив.
Скиф отвёл взгляд. Ему вдруг стало трудно смотреть на неё. Не потому, что она была красива — хотя была, даже с тёмными кругами под глазами и в застиранном халате. А потому, что она говорила о Куронене так, как говорят о самом дорогом. И в этих словах не было места для кого-то ещё.