Но даже в этой круговерти он находил время, чтобы зайти в санчасть.
Она располагалась всё в той же бывшей сельской школе на окраине Могилёва. Высокие окна были заклеены крест-накрест бумажными полосками — от бомбёжек, — но стёкла всё равно повылетали, и их затянули брезентом. Внутри пахло карболкой, стираным бельём и неизбежным запахом гноящихся ран. Три ряда коек, составленных изголовьями друг к другу, тянулись вдоль стен. Днём здесь было душно и шумно: стонали раненые, перекрикивались санитарки, гремели инструменты в автоклавах. Ночью становилось тише — только кашель, только чьё-то трудное дыхание, только редкие шаги дежурной сестры.
Лида работала здесь почти круглосуточно. Она похудела за эти дни, под глазами залегли тени, но держалась. Скиф ни разу не видел, чтобы она плакала или жаловалась. Даже когда привозили самых тяжёлых, даже когда кто-то умирал прямо на операционном столе, она только сжимала губы и продолжала делать своё дело. Потом, позже, выходила на крыльцо, стояла минуту, глядя в небо, и возвращалась.
Скиф понимал её без слов. У каждого на фронте был свой способ держаться.
--
В тот вечер он пришёл позже обычного.
За день было три вылета: утром штурмовали колонну под Ярцево, днём прикрывали переправу через Вопь, вечером ходили на разведку к Дорогобужу. В последнем вылете зенитным огнём подбили машину Семёнова — мотор задымил, но он дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Пилот отделался ушибами, а «Ишачок» теперь требовал капитального ремонта. Скиф провёл с час у Соколова, обсуждая, можно ли восстановить движок, и только потом, уже в сумерках, направился к санчасти.
На крыльце курили двое легкораненых из пехоты. Они посторонились, узнав лётную форму. Скиф вошёл.
Внутри горели всего две керосиновые лампы, развешанные на крючьях под потолком. Их жёлтый свет выхватывал из полумрака ряды коек, фигуры спящих, белую простыню, которой был накрыт кто-то на дальнем ряду. Лида сидела за грубо сколоченным столом в углу, заполняя истории болезни. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и лежала стопка бланков.
Увидев Скифа, она отложила ручку.
— Вы сегодня поздно.
— Вылеты. Три штуки за день.
— Я слышала. Семёнов сел на брюхо?
— Сел. Живой. Машину чиним.
— Хорошо. — Она потянулась к кружке, сделала глоток, поморщилась — чай был ледяным. — Чаю хотите? У меня есть заварка.
— Не откажусь.
Она вышла в подсобку и вернулась с двумя кружками. Чай был горячим, с горьковатым привкусом каких-то трав. Скиф сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— Что за трава? — спросил он.