Разомкнула губы, попыталась выдохнуть в тишину певучее: «Вьюн». Не смогла. Даже здесь, в одиночестве и безопасности собственной мастерской, в свёрнутом и недоступном пространстве, произнести это имя вслух я была не способна. Потому что истинное. Потому что тайное. Потому что при попытке обойти этот древний запрет чтимый предок в моей голове начинал биться в панике и пережимал спазмом горло.
С наречениями, особенно истинными, всё было сложно.
Сколько помнила себя, я имела два имени. Официальное, Ольга, оно существовало для всех: для друзей и знакомых, для учителей в школе, для всяких бумажек. А Ольха — это было моё личное имя, секретное. Дань священному древу, что дарует силу, открывает потаённые способности, защищает от ужасов тьмы. Так меня назвали только родители, с каждым величанием заклиная заснувшую во младенчестве магию пробудиться. Истинное имя никому-никому нельзя было говорить. Потому что это — наша с ними особая тайна.
У мамы с папой также были сокрытые имена. Я, конечно, их знала, но почти никогда не использовала, даже в мыслях. Может быть потому, что сказали мне о них в уже достаточно сознательном возрасте, когда точно были уверены: не проболтаюсь.
Потом в нашей жизни за каким-то лешим случилась Галка. То есть, Галина Петровна. Скрытого наречения у неё, разумеется, не было, вместо тайны и магии имелась недописанная диссертация по атомной физике, что, в общем, тоже неплохо. О моём имени отец постановил тогда: не хочешь — не говори. И я мачехе, разумеется, ничего не сказала.
Когда у Галки родился Галчонок, отец сам не свой был от радости. Гордо нарёк его Первуном: первым из сыновей, долгожданным, любимейшим, старшим. Мать Первуши вроде бы знала об этом, но всерьёз так и не приняла, называя сына строго по паспорту: Пётр Борисович. Ну а я про себя окрестила засранца Первым Галчонком. А затем и Второго стала называть схожим образом.
Я до сих пор не понимала толком значения всех этих наименований и прозвищ. Однако всем существом своим чуяла: они важны. Мысль, что в недобрых волшебных чертогах узнают имена моих крошечных, беззащитных перед злыми чарами братьев, порождала безотчётную панику.
Бёдмор не просто знал тайное имя Вьюна. Он называл его в мыслях, привычно и безотчётно, и берёг этот секрет, как истинный родич. Прятал брата за своей не слишком широкой спиной, и верил всем сердцем: жизни его младшего угрожает опасность.
И ведь предок именно это пытается мне показать. Не сцены со штурмом последней твердыни Яричей, не ужас войны, не тайны далёкой Бореи. Нет, Буривой раз за разом тыкал внучку носом в самое важное, и это был Вьюн! Вьюн! Вьюн! Загадочный мальчик, которого словно бы никогда не существовало на свете.