— Врешь, пес, — неожиданно подал голос Дмитрий, превозмогая боль. — Меня мать признала!

Мои люди и люди Шуйского стояли друг против друга, разделенные лишь несколькими шагами напряженной тишины, готовые сцепиться насмерть. Воздух, казалось, загустел, звенел от ненависти. Колеблющиеся стрельцы растерянно переводили взгляды с меня на Шуйского, не зная, кому верить. Судьба бунта и моя собственная висели на волоске и зависели от того, чью сторону примет эта вооруженная, но дезориентированная масса.

И в этот самый напряженный момент со стороны Спасских ворот послышался отчаянный, нарастающий конский топот. Все головы повернулись на звук. На площадь вылетели три всадника. Лошади были в мыле, бока их тяжело вздымались, одеяния людей — в пыли и грязи, лица — возбужденные и красные. Среди них был князь и Боярин Голицын, он осадил коня прямо посреди площади, между нашими рядами и людьми Шуйского, и, не обращая внимания ни на кого, зычно, на всю Ивановскую, завопил:

— Слово царицы-инокини Марфы! Слово матери!

Все замерли. Даже Шуйский удивленно вскинул бровь. Имя Марфы Нагой, матери убиенного царевича, той, что признала Лжедмитрия своим сыном и тем самым открыла ему дорогу к трону, было у всех на устах.

— Царица Марфа… — продолжал кричать всадник, его голос дрожал от волнения или спешки. — Сказала слово свое! Перед всем честным народом и Богом сказала!

Он обвел взглядом застывшую площадь, его глаза горели фанатичным огнем.

— Сказала царица Марфа… — он набрал в грудь воздуха, — что сей человек… — Голицын указал рукой на лежащего на земле раненого Дмитрия, — не есть сын ее! Что вор он и самозванец! А истинного сына ее, царевича Димитрия, убили в Угличе по приказу Годунова! Отреклась она от него! Слышите⁈ Отреклась!

Слова эти упали в мертвую тишину и взорвали ее. Это было страшнее выстрела из пушки. Отреклась! Та, чьим признанием он держался на троне!

Я увидел, как лицо Шуйского озарилось мрачным, злым торжеством. Он хищно улыбнулся.

Реакция стрельцов была мгновенной. Все их сомнения, вся их нерешительность исчезли в один миг. Если сама мать от него отреклась — значит, Шуйский говорил правду. Значит, на земле лежит вор, обманщик, а они проливали кровь за него! На их лицах отразился гнев и стыд. Они стали поворачиваться к Шуйскому, опускать оружие или, наоборот, сжимать его крепче, скрипя зубами, но уже глядя не на меня, а на поверженного Дмитрия.

Мои люди за моей спиной ахнули. Поздей выругался сквозь зубы, сплюнув на камни. Дядя Олег схватил меня за руку, его пальцы стиснули мое предплечье как стальные клещи.