— Светлейшая панна Марина! Пан воевода! Наконец-то! — воскликнул Дмитрий, подскакав к карете и спешиваясь. Он буквально сиял от счастья. — Добро пожаловать на русскую землю! Заждался я вас!

— Великий царь московский! — Ежи Мнишек склонил голову с достоинством, но без подобострастия. — Дочь моя и я прибыли исполнить уговор и волю Божью.

Марина лишь слегка кивнула, холодно улыбнувшись. Ее взгляд скользнул по Дмитрию, затем по мне и Скопину-Шуйскому.

— Благодарю за встречу, ваше царское величество, — произнесла она чистым, но чуть резким голосом с заметным польским говором.

Дмитрий, казалось, не замечал ее сдержанности. Он расточал комплименты, говорил о предстоящей свадьбе, о любви, о Москве, которая ждет свою царицу. Мнишек слушал его с непроницаемым лицом, Марина — с вежливой улыбкой.

Я стоял рядом, исполняя роль тысяцкого, и наблюдал эту картину. Исторический момент растак его. После недолгих приветственных речей Дмитрий предложил невесте и ее отцу проследовать к шатрам для отдыха и угощения перед торжественным въездом в Москву. После небольшого перерыва поезд тронулся снова, теперь уже наши отряды смешались с польскими. Я ехал рядом с царем, наблюдая за Мариной, сидящей в открытой повозке рядом с отцом, и думал о том, что фитиль уже поднесен к пороховой бочке. Оставалось только дождаться искры.

Следующий день выдался солнечным, но напряженным. Успенский собор был полон — здесь собрался весь цвет московского боярства, духовенство, приказные люди, а также многочисленные польские паны из свиты невесты, многие из которых, к неудовольствию русских, были при оружии и вели себя довольно развязно. Мне, как тысяцкому, надлежало стоять рядом с царем Дмитрием, который был облачен в новый, сверкающий драгоценностями наряд и с трудом сдерживал возбуждение.

Первым и самым необычным для русского обычая действом стала коронация Марины. Ее, еще не венчанную жену, короновали как царицу и великую княгиню всея Руси Патриарх Игнатий . Это был уже пожилой мужчина, грек по происхождению, с окладистой седой бородой, строгим, но несколько усталым лицом и проницательными темными глазами. Облаченный в тяжелые, шитые золотом патриаршие ризы, он двигался с подобающей сану торжественностью, однако во взгляде его порой проскальзывала какая-то неуверенность, словно и он сам не до конца понимал или одобрял все происходящее.

Марина держалась гордо и даже надменно, с явным сознанием своего нового величия. Она была в роскошном платье европейского покроя, которое резко контрастировало с нарядами русских боярынь. Когда же вместо положенного по нашим канонам крещения для иноверки патриарх совершил лишь обряд миропомазания, по собору пронесся явный ропот. Это была уступка, но для православных это выглядело как настоящее оскорбление! Я видел, как мрачнели лица бояр, как неодобрительно качали головами священники. Шуйские стояли с каменными лицами, царь сам давал им в руки оружие против себя.