— Свят — это другое, — устало сказал Дарий. — И нет, я не думал, что моих объятий будет достаточно. Хотя хотел бы, чего уж.
— Ты чего это? — пробормотала она, хмурясь.
— У меня к тебе что-то вот тут, — Дарий приложил ладонь к груди, — и оно болит, каждый день болит. Мстислав говорит, что любить я должен всех одинаково, но пока у меня не выходит.
— Из-за этого он бил тебя плетью? — тихо спросила она.
Дарий вздрогнул, даже в полумраке было видно, как он покраснел. Сцепив пальцы в замок, Дарий сложил руки на коленях и просидел так довольно долго, собираясь с духом. Она не хотела его задеть — только понять, почему он позволил наставнику истязать себя.
— Когда мне исполнится девятнадцать, — глухо сказал Дарий, — я обязан буду дать обет безбрачия и…
— Что?! — резко воскликнула Варна. — И ты пойдешь на это?!
— Иначе сан мне не получить.
— Зачем он тебе нужен?! — Варна схватила его за плечи, развернула к себе и встряхнула. — Всю жизнь избивать себя плетью хочешь?
— Когда ты уедешь, станет легче. — Он отвернулся, пряча взгляд.
— Ты от меня отрекаешься!
— Вовсе нет! — Он наконец посмотрел на нее. — Вовсе не отрекаюсь! Любить и не обладая можно, так…
— Мстислав говорит, да? — Она прищурилась. — А своя голова тебе на что дана?!
— Как долго ты меня мучить будешь? — простонал Дарий и вырвался из ее рук. — Я признался тебе, открыл сердце, а ты бьешь прямо в него, в самое уязвимое место!
Ничего лучше ей в голову не пришло — она подалась вперед, прижалась губами к его изогнутому в муке рту, замерла, не понимая, что делать дальше. А он вдруг заплакал, из огромных глаз покатились слезы, они дрожали на кончиках ресниц, прежде чем сорваться и градом покатиться по щекам.
Дарий оттолкнул ее, вскочил, отбежал к двери, затем сделал несколько робких шагов обратно, будто так и не решил, как поступить. А она сидела и смотрела на его мучения, на слезы, стекающие по подбородку, и надеялась, что этот отчаянный жест скажет ему больше, чем слова.
Не сказал.
Он рывком распахнул дверь и вылетел вон с такой скоростью, словно за ним гонятся черти.
Ночью, слушая, как Дарий исступленно хлещет себя плетью, Варна проклинала нового Бога за то, что он с ними сделал. Дети должны сражаться во имя Господа, должны истязать себя, наказывать за грехи, которых даже не совершали, за помыслы, которые кому-то кажутся греховными. Что есть грех в мире, где двенадцатилетние дети рубят головы ведьмам? Почему за убийства прощают, а за любовь — нет? Почему наставники могут нарушать обет безбрачия, а их, учеников, стращают сказками о чистоте плоти?