Я выжал сцепление. «Харлей» взревел.
Пора.
Выкатился из-за поворота медленно, вальяжно, описывая дугу по мокрому асфальту. Брызги разлетались в стороны, как веер. Она замерла на ступеньках. Увидела меня. Узнала. Её пальцы сильнее сжали учебник. Глаза распахнулись.
Я проехал мимо. Медленно. Давая ей рассмотреть каждую деталь: чёрный шлем, чёрную куртку, чёрные джинсы, мокрые от дождя. Мотоцикл, который рычал, как голодный зверь. И меня — парня, которого она когда-то отшила, а теперь не могла оторвать взгляд.
Остановился. Сдал назад. Аккуратно, плавно подкатил прямо к ней. Она стояла, глядя на меня огромными глазами. Учебник прижимала к груди, как щит. Красивая до невозможности. Мокрая. Растерянная.
Я поднял забрало.
Смотрел на неё. Прямо. Без улыбки. Без «привет, как дела». Просто смотрел. Капли дождя стекали по моему лицу, по шлему, по куртке. Я знал, что выгляжу сейчас как картинка из её влажных фантазий. И она это тоже знала.
— Садись, — буркнул я.
Она моргнула. Стояла как вкопанная. Тупая что ли? Не поняла?
Я кивнул на заднее сиденье. Потом снова посмотрел на неё. Поднял бровь. Ждал.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. В её глазах боролись страх, желание, гордость и что-то ещё — что-то, чего она сама, наверное, не понимала. Я думал, сразу подойдёт. Нет. Какого чёрта? Она одна. Её никто не заберёт — я точно знал, что Волконский на тренировке до семи. Идеальный момент. А она тупит.
Я выжал сцепление. Мотоцикл взревел громче. Звук прорезал шум дождя, эхом отразился от стен академии. И этот звук, кажется, вывел её из ступора.
Она медленно, очень медленно пошла ко мне. Виляя бёдрами. Плащ распахнулся, и я увидел под ним платье синее, облегающее. Мокрое насквозь. Интересно, она уже везде мокрая? Надеюсь, что да.
Она подошла. Остановилась в шаге.
— Подвезти? — спросил я, глядя на неё максимально холодно.
— Я пешком, — сказала она. Голос дрогнул.
— Нет. Ты не пойдёшь пешком.
Она опешила. Заморгала. Я видел, как в её голове что-то щёлкает. Как она пытается осознать.
Ночь. Два часа семнадцать минут.
Я выбрал это время не случайно. Два семнадцать — время, когда сны самые глубокие. Когда разум отключается, а подсознание открыто. Я хотел, чтобы она услышала меня сквозь сон. Чтобы мой рёв вплёлся в её сновидения и остался там. Чтобы она проснулась с мыслью обо мне.
Дождь кончился, но асфальт ещё блестел, отражая жёлтые фонари. Я вырулил на её улицу медленно, почти лениво, и дал газу. «Харлей» взревел, как зверь, разбуженный среди ночи. Эхо прокатилось по пустым дворам, заметалось между панельных многоэтажек, ударилось в окна.