Я не нашлась, что ответить.
Первая рабочая встреча была назначена на десять утра в аудитории двести двенадцать — той самой, что пряталась в конце восточного крыла, за дубовой дверью с медной табличкой «Консультационный центр». Я пришла за пятнадцать минут. Потому что всегда приходила раньше. Потому что опоздание — это неуважение к чужому времени. Потому что я хотела разложить бумаги, настроить ноутбук, собраться с мыслями и подготовиться к встрече с врагом.
Враг опоздал на двадцать минут.
Двадцать минут! Я сидела, сверяя часы на стене с часами на телефоне, и с каждой минутой моё настроение портилось экспоненциально. Двадцать минут! За это время можно было выучить основные слова на китайском. Или пробежать марафон. Или пересмотреть «Гордость и предубеждение» — ну, не целиком, но сцену с дождём точно.
Дверь распахнулась без стука. Он вошёл, и аудитория сразу стала меньше. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синей толстовке, обтягивающей плечи так, что я на секунду забыла, как дышать. Тёмные волосы слегка взлохмачены, будто он только что вышел из душа или, наоборот, только что закончил тренировку. На левой брови — тонкий белый шрам, придававший его лицу что-то опасное, пиратское. И глаза карие, с тяжёлым прищуром, который мог означать всё что угодно: насмешку, интерес, угрозу. Или всё сразу.
— Ты опоздал, — сказала я ледяным тоном, каким моя тетя встречала непрошеных гостей.
— Пробки, — Он плюхнулся на стул напротив, вытянул ноги и положил кроссовки на соседнее сиденье. Грязные кроссовки. С грязными подошвами. Рядом с моими девственно чистыми распечатками.
Я посмотрела на кроссовки. Потом на него. Потом снова на кроссовки.
— Убери ноги, — процедила я.
— А то что?
— А то я случайно пролью на них кофе.
Он посмотрел на мой стаканчик. Потом на меня. Потом убрал ноги. Медленно, с выражением человека, делающего величайшее одолжение.
Клуб гудел.
Басы лупили по грудной клетке, как кувалдой. Лазерные лучи резали плотный, дымный воздух, выхватывая из темноты куски тел — блестящие плечи, запрокинутые головы, распущенные волосы, влажные от пота лица. Танцпол кипел. Сотня студентов, разгорячённых алкоголем и свободой, двигалась в едином ритме, как многоголовый зверь. Девушки в коротких платьях тёрлись о парней, парни ловили их за талии, кто-то целовался прямо в центре толпы.
«Хрусталь» оправдывал название: всё вокруг блестело, сверкало, переливалось. Стеклянные панели, хромированные стойки, зеркальный потолок, в котором отражался танцпол — бесконечный, множащийся, как в калейдоскопе. Пахло алкоголем, дорогими духами, сигаретным дымом и чем-то сладким. Огромная люстра над центром зала мигала в такт музыке, разбрасывая по стенам фиолетовые и синие блики.