И в этот момент вышли чирлидерши.
«Орлы». Наши девочки. Стройные гибкие красотки. Они выплыли на поле, и воздух сразу стал другим — сладким, пряным, пропитанным духами и лаком для волос. Парни на скамейке оживились, засвистели, заулюлюкали. Кто-то толкнул соседа локтем. Кто-то присвистнул.
Я не свистел. Я смотрел.
Она шла последней. Анна Панина. Моя партнёрша по кубку. Снежная королева. Высокая. Статная, как кипарис. Волосы забраны в высокий хвост, который качается в такт шагам. Лицо точёное, с острыми скулами и лёгкой асимметрией губ: верхняя чуть тоньше нижней, и это придаёт ей выражение вечной дерзости. Глаза смотрят прямо перед собой — холодные, оценивающие, ничего не упускающие. На ней чёрная спортивная форма, облегающая фигуру, и я вижу всё: плоский живот, длинные ноги, изящные руки.
Идёт и не глядит по сторонам. Будто все мы здесь — пыль. Будто я — пустое место.
Внутри что-то дёрнулось. То ли злость, то ли азарт.
Я встал. Не спеша. Вальяжно. Засунул руки в карманы. Подошёл.
Она заметила меня краем глаза — я видел, как напряглись её плечи. Но не повернулась. Продолжала идти. Я догнал её в два шага и положил руку на плечи. Широко. По-хозяйски. Ладонь легла на её ключицу — тепло даже через ткань. Она замерла.
Я ненавидела его. Всем сердцем. Каждой клеточкой. Каждым нервом, который ещё дрожал после вчерашнего.
Ненавидела этот снисходительный прищур, с которым он оглядывал меня, будто я была десертом, который ему хочется попробовать. Ненавидела его голос — низкий, тягучий, с этими дурацкими раскатистыми интонациями, от которых у нормальных девушек, говорят, подкашиваются колени. У меня не подкашивались. У меня сжимались кулаки. Ненавидела его походку — вальяжную, тяжелую, будто весь мир принадлежал ему по праву рождения. Ненавидела его руки, которые вчера лежали на моей талии. Его губы, которые вчера были на моих. Вкус мяты и кофе, который я до сих пор чувствовала, если закрывала глаза.
Особенно если закрывала глаза.
И больше всего я ненавидела то, что часть меня, крошечная, подлая, предательская часть, не хотела, чтобы он останавливался.
— Ань, ты опять зубами скрипишь, — сообщила Варя, появляясь в дверях моей комнаты с чашкой какао в руках. Вид у неё был заспанный и совершенно счастливый — светлые кудряшки торчали во все стороны, на щеке отпечатался след от подушки, а глаза сияли так, будто сегодня был Новый год. — Ты всю ночь ворочалась.
— Ой, тосты опять сгорели, да? — Она ни капли не расстроилась. — Я новые сделаю! С корицей!
— Варя, ты вчера сожгла тосты. Позавчера ты сожгла тосты. Позапозавчера ты устроила небольшой пожар.