— А долг?
— Выиграешь, спишу три миллиона. Останется самая малость, до весны отработаешь. — Он помолчал. — Проиграешь, сам знаешь. Двойной счётчик. И сестрёнка. Я человек слова, Аверин. В обе стороны.
Две недели. Я положил трубку и сидел на краю кровати, глядя в стену. Две недели жизни. А потом либо свобода, либо река.
Вечером я достал из-под матраса на Садовой коробку из-под кроссовок и пересчитал. Миллион сто сорок. Всё, что я выиграл и проиграл на мосту за эти недели, минус то, что Бурый каждую пятницу забирал «в счёт». Капля. Даже если я выиграю финал и Седой спишет три миллиона, останется столько, что до весны я буду ездить под этот мост каждую неделю. И каждую неделю Саша будет засыпать без меня и ждать, вернусь ли я.
Я закрыл коробку и задвинул её обратно.
Я решил, что эти две недели будут нашими. Что бы ни было потом.
\* * *
Она приходила на Садовую каждый день после тренировки. Говорила тренеру, что задерживается на растяжку, говорила отцу, что задерживается у тренера. Я ждал её у подъезда, курил одну за другой и считал минуты. Она выходила из такси, в спортивной куртке, с обручем в чехле за спиной, и шла ко мне через двор, через лужи от растаявшего снега. И каждый раз, когда я видел её лицо, у меня перехватывало дыхание, как в первый раз.
Мы почти не разговаривали в лифте. В лифте я её целовал. Прижимал к исписанной стене, между «Ленка дура» и номером какой-то сантехники, и целовал так, что она не успевала дышать. До девятого этажа мы успевали расстегнуть друг другу куртки. До двери в квартиру всё остальное.
Во вторник я тренировался с командой, хотя на лёд мне было нельзя ещё четыре матча. Тренер гонял меня отдельно, по кругу, с утяжелителями, и я ни разу не огрызнулся. Пашка подъехал ко мне в перерыве, снял шлем и долго смотрел на моё лицо.
— Ты чё лыбишься? — спросил он подозрительно.
— Я не лыблюсь.
— Лыбишься. Ты третий день лыбишься, как дебил. Ты Дрыну ключицу сломал, тебя на пять матчей сняли, отец с тобой не разговаривает, а ты лыбишься. — Он прищурился. — Ты влюбился, что ли?
Я сбил с него шлем клюшкой. Он поймал его на лету и заржал на всю арену, и Стёпка с Бобром обернулись от борта.
— Влюбился! — заорал Пашка. — Пацаны, Макс влюбился! В кого, сука, признавайся!
Я гонял его по льду минут пять, пока тренер не засвистел. А потом сидел на скамейке, стягивал коньки и смеялся. Сам не знаю чему. Просто смеялся.
В среду она пришла другая.
Я понял это сразу, как только закрылась дверь. Она не бросилась мне на шею. Сняла куртку, поставила обруч в угол. Подошла ко мне медленно, глядя в глаза, и положила ладони мне на грудь. Толкнула. Легко, одними пальцами. Я сделал шаг назад. Ещё один. Упёрся спиной в стену у окна.