Только я, оказывается, хотел совсем не этого.
Алёна сидела у меня на коленях и рассказывала про какую-то свою подругу, которая ездила в Дубай. Я не слушал. Я смотрел, как отблески огня бегают у Саши по лицу. Как она облизывает губы после глотка вина. Как пледик сползает с плеча, а Андрей поправляет его, и его пальцы задерживаются на её плече на полсекунды дольше, чем нужно.
Полсекунды. Я посчитал.
В кармане завибрировал телефон. Мать: «Как успехи, сынок?»
Я заблокировал экран, не ответив.
Я стряхнул Алёну с колен, сказал, что за льдом, и ушёл в дом. На кухне было пусто и тихо, только гудел холодильник, обклеенный магнитами из Турции. Я открыл морозилку и сунул туда голову. Буквально. Холод ударил в лицо, и стало чуть легче.
— Ты что делаешь?
Я вынырнул. Саша стояла в дверях с пустым стаканом, без пледика, в одной куртке нараспашку. Щёки красные от костра.
— Охлаждаюсь, — сказал я. — Тут жарко.
— На улице плюс пять.
— А мне жарко.
Она прошла мимо меня к раковине, налила воды. Близко. Я чувствовал запах дыма в её волосах и под ним её собственный, тот самый, который никак не мог вытравить из головы. Она пила и смотрела на мою руку, на бинт, который выглядывал из-под рукава.
— Болит? — спросила тихо.
— Тебе-то что?
— Ничего. — Она поставила стакан. — Просто спросила. Мы же теперь друзья. Перемирие.
Она сказала это с такой ядовитой вежливостью, что мне захотелось взять её за плечи и встряхнуть. Или прижать к этому холодильнику с турецкими магнитами и заставить замолчать ртом. Я сжал кулак, и бинт снова потянуло болью.
— Друзья, — повторил я. — Ага. Друзьям губы не кусают, малая.
Её рука дёрнулась к губе. Сама. Она тут же опустила её, но было поздно, я увидел. Она помнила. Каждую секунду помнила, как и я.
Через час я узнаю, чем он занимался, пока я ревела в чужом пледе. И узнаю не от него, а от людей, которые собираются забрать меня за его долги.
Андрей замотал меня в плед прямо на пороге, как ребёнка, вытащенного из реки. Колючий, клетчатый, пахнущий дымом и чужим шкафом. Я тряслась так, что стучали зубы, и не могла понять, от чего больше: от холода, от мокрого свитера, прилипшего к телу, или от того, что десять минут назад сидела у Макса на коленях и чуть не…
Чуть не что? Отдалась ему на заднем сиденье отцовской машины? Под дождём, как в дешёвом клипе? А он снял меня с себя, как кошку с колен. И сказал «вон».
— Пей. — Карина сунула мне в руки кружку с чаем. Руки не держали, чай плескался на плед. — Саш, пей, у тебя губы синие.
Губы у меня были не синие. Губы у меня были распухшие, искусанные, и весь Пашкин дом это видел. Девчонки на диване шептались, косились, кто-то хихикнул. Андрей сел рядом, не касаясь, просто рядом, и молчал. Он ни о чём не спрашивал. И от этого было хуже всего, потому что он всё понимал.