Я ударила его по лицу. Не думая. Ладонью, со всей силы, по разбитой скуле.
Он даже не отвернулся. Только открыл глаза и посмотрел на меня. И в этом взгляде не было злости. Было что-то такое, от чего у меня самой потекли слёзы.
Я ударила снова. Он перехватил моё запястье. Не больно. Просто держал.
Макс
Той ночью я дважды чуть не разбился. Один раз на мосту, на скорости сто восемьдесят. Второй раз под ним, когда она прижалась ко мне всем телом и я забыл, как дышать.
Старт был у старого причала. Бетонная площадка под первым пролётом Северного моста, ржавые кнехты, вонь тины и бензина. Над головой гудели машины, а внизу стояло человек двести. Дорогие тачки с открытыми дверями, музыка из багажников, девчонки в коротком, мужики в дорогом. Кто-то считал деньги прямо на капоте «Порше». Пахло травой, выхлопом и чужими деньгами.
На старте стояло шесть байков. Я был пятым.
— Тринадцатый, — сказал мне в ухо лысый тип в кожанке, когда я заглушил мотор. Седой называл его Бурым. Здоровый, с поломанными ушами, как у борца. — Слушай сюда. Сегодня приходишь третьим. Не вторым. Не первым. Третьим. На тебя ставят один к пяти, весь город поставил на мажора. А выиграть должен Ржавый. — Он кивнул на рыжего парня на зелёном «Кавасаки» у края. — Обгонишь его, Седой расстроится. А когда Седой расстраивается, расстраиваются все. Особенно сестрёнки.
— Понял. — Я смотрел прямо перед собой, на бетон, чтобы не смотреть на него.
— Маршрут знаешь? — Он сплюнул под колесо моего байка.
— Покажешь, — буркнул я.
Он показал на телефоне. Набережная, полтора километра до моста. Через мост по встречке. Разворот на той стороне у бетонных блоков. Обратно через мост по своей полосе. Финиш здесь же. Без перекрытия. В четверть первого ночи по мосту ещё шли фуры.
— Двое в прошлом году на развороте легли, — сказал Бурый почти дружелюбно. — Блоки там скользкие. Ты аккуратнее, тринадцатый. Ты нам живой нужен. Пока.
Он хлопнул меня по больному плечу и ушёл. Я стиснул зубы, чтобы не заорать.
Я надел шлем Шмеля. Он был мне чуть мал, давил на виски. Внутри пахло чужим потом. Я посмотрел на свои руки на руле. Бинты на ладонях снова промокли. Пальцы дрожали.
Я подумал о ней. О её коже под моей ладонью меньше часа назад. О том, как она выгнулась на моей кровати, как сказала моё имя. Как я встал и ушёл, оставив её там. Без объяснений. Как последнюю…
Я до сих пор чувствовал её на пальцах. Вкус её кожи, тёплый, чуть солоноватый. Как она натянула на себя одеяло и спросила «опять?», а я всё равно встал, натянул куртку и вышел, потому что на тумбочке высветилось «Не опаздывай, тринадцатый», а до старта оставалось меньше часа. Она не знала, куда я еду. Думала, что я сбежал от неё. Пусть лучше так. Злая Саша дома в кровати лучше любой Саши здесь, где каждый второй знает её лицо по фотке. Только тело логику не слушало. Я сидел на байке перед заездом, в котором можно было сдохнуть, и у меня стоял, как у пятнадцатилетнего, от одной мысли о её бедре под моей рукой. Твою мать. Соберись, придурок.