Я не встала. Тогда он нагнулся, сгрёб меня вместе с пледом и поднял на ноги, и потащил за собой, вверх по деревянной лестнице, мимо Пашкиных грамот на стене, и я спотыкалась о плед и шипела на него, и мне было плевать, что все снизу смотрят.
Он втолкнул меня в какую-то спальню, Пашкиных родителей, судя по иконе над кроватью и вышитым подушкам. Захлопнул дверь. Привалился к ней спиной и поднял мой телефон экраном ко мне.
— Сколько?
— Что сколько? — Я вцепилась в плед на груди.
— Сколько раз они тебе писали? — Голос был тихий. Очень тихий. Хуже крика. — Сколько, Саша? Два? Пять? Десять?
Я смотрела на экран. «Не ответите, Александра Петровна, сами приедем. Знаем, где вы сегодня. Дача красивая. Пашина, да? Счётчик тикает». У меня подкосились колени. Я села на край кровати, прямо на вышитые подушки.
— Они здесь? — прошептала я.
— Отвечай на вопрос. — Он даже не моргнул.
— Три, — выдавила я. — Три голосовых. И это.
Он нажал на последнее. Комнату заполнил спокойный ленивый мужской голос: «…если до пятницы денег не будет, долг будете отрабатывать вы. По кругу, Александра Петровна». Макс слушал, не моргая. Я видела, как у него на шее вздулась вена. Как он сжал телефон так, что хрустнул чехол.
В тот день я продал всё, что у меня было, и этого не хватило даже на четверть долга. А к вечеру я продал свою жизнь, по заезду за раз. И Седой даже не стал торговаться.
Она швырнула в меня телефоном в семь утра.
Я стоял на кухне в одних трениках, с кофе, с распухшими ладонями, которые пришлось перебинтовать заново, потому что проволока от ворот порезала их до мяса. Не спал ни минуты. Всю ночь сидел на подоконнике у себя в комнате и смотрел на дорогу, на лес, на каждую тень у ворот. Серёга внизу менялся с напарником, а я всё сидел.
И всю ночь, как бы я ни гнал эти мысли, перед глазами крутилось одно и то же. Она у меня на коленях в машине. Мокрая, горячая, с распущенными волосами. Её бёдра, сжатые вокруг меня. Её тихое «Макс» мне в губы. Я закрывал глаза и чувствовал под ладонями её рёбра под свитером, и всё тело откликалось так, что приходилось вставать и ходить по комнате.
А потом сразу, без перехода, рыжие волосы в моём кулаке. И меня передёргивало от омерзения к себе, как от удара током.
Она вошла босиком, в той же Карининой футболке, с красными глазами и белым лицом. Не сказала ни слова. Просто размахнулась и швырнула телефон мне в грудь. Я поймал на автомате, как шайбу.
На экране шло видео. Девять секунд. «Рейндж» у ворот Пашкиной дачи, лампочка в салоне, запотевшие стёкла. Мой затылок на подголовнике. И рыжие волосы у меня на коленях. Внутри у меня что-то лопнуло и посыпалось осколками, как стакан, который уронили на кафель.