— Тринадцатый! — заорал кто-то в толпе. — Мажор! Давай, порви их!
Толпа загудела. Я поднял голову.
И увидел её.
Она стояла у бетонного столба, в стороне, в своей чёрной толстовке с капюшоном, натянутым на голову. Белое лицо. Глаза огромные. Рядом Карина, вцепившаяся ей в локоть, и Пашка, который вертел головой, как охранник.
Она нашла меня взглядом через всю площадку. Через двести человек, через огни фар, через затемнённый визор, который ничего не должен был показывать. Сердце ухнуло куда-то в бензобак.
Какого хрена. Какого хрена она здесь. Здесь люди Седого. Здесь Бурый, который пять минут назад говорил мне про сестрёнку. Здесь тридцать его пацанов, которые видели её на фото. А она стоит у столба в капюшоне, как будто капюшон кого-то спасал.
Я рванул шлем с головы.
— Тринадцатый, стой на месте! — Бурый оказался рядом раньше, чем я успел перекинуть ногу. Положил тяжёлую руку мне на бак. — Ты куда собрался?
— Там… — Я дёрнул подбородком в сторону столба.
— Я вижу, кто там. — Он посмотрел в сторону столба и улыбнулся. — Сестрёнка приехала. Поддержать. Красивая. Вживую ещё лучше, чем на фото. — Он наклонился ко мне. — Никто её не тронет, тринадцатый, Седой слово дал. Пока ты едешь, как сказано. Так что надевай шлем и едь. А то мало ли. Народ тут пьяный. Всякое бывает.
Я надел шлем.
* * *
Флаг упал в 00:14.
Шесть байков сорвались с места одновременно, и рёв ударил по ушам так, что я перестал слышать собственное сердце. Набережная понеслась навстречу, фонари слились в одну жёлтую полосу. Сто. Сто тридцать. Сто шестьдесят. Ветер бил в грудь, как бетонная стена. Плечо выло на каждой кочке.
Ржавый ушёл вперёд сразу. Я держался вторым, за ним, в метре от его заднего колеса. Потом сбросил чуть-чуть, и меня обошёл кто-то на синей «Ямахе». Третий. Как велено.
Мост.
Мы влетели на него по встречке, и в лицо ударили фары. Фура. Огромная, белая, она шла прямо на нас, и водитель давил на сигнал, и звук был такой, будто ревёт раненый зверь. Ржавый вильнул вправо, «Ямаха» влево, я между ними, и фура пронеслась в полуметре, и меня качнуло воздушной волной так, что байк повело, и я на секунду увидел перила моста и чёрную воду внизу.
Выровнял. Не знаю как. Тело само. Девятнадцать падений на льду. Двадцатое не моё.
В ту ночь я впервые в жизни соврала отцу в лицо. И самым страшным оказалось не то, что я соврала. А то, как легко у меня это получилось.
— Я видела в окно, как он уезжает, — сказала я. Голос был ровный, чужой, будто кто-то говорил за меня. — В двенадцатом часу. Без шлема на голове, со шлемом в руке. Я позвонила Карине, она приехала за мной с Пашей. Мы поехали следом. Я не знала, куда он едет, папа. Я просто… испугалась.