взяла последним, потому что бумага была дешёвая, а почерк неуверенный: «Джейми, роды были в январе, я назвала его Робин. У него ваши ямочки. Вы просили не писать больше — не буду, только прислала фотокарточку, чтобы вы знали, что он есть…» Фотокарточки не было. Был корешок — дом для незамужних матерей, Ричмонд, февраль семнадцатого. Хозяйская подпись внизу: «Джеймс Черчилль, эсквайр» — как на её подарках.Бумага не дрожала в её руках. Это было бы лучше. Это было бы как у людей.Роззи стояла очень прямо и очень медленно становилась белой — не бледной, а белой, как становятся носовые платки и мрамор. Гнев прошёл через неё весь, до последней капли — горячий, честный, готовый жечь, — и на месте его не осталось ничего. Пустота пришла как вода в трюм: без голоса, без брызг, поднимаясь по колени, по грудь, по горло.Её Джейми. Который краснел, когда она позволяла себе больше, чем позволяли маменьки. Который говорил «после свадьбы, Роззи» — и в этих словах она семь лет жила, как в доме. Тот самый дом — единственный её дом в Англии — оказался съёмными комнатами на Хэлф-Мун-стрит и девочкой из-за кулис, и «Робин, у него ваши ямочки».Ямочки. У покойного лорда и у мальчика, которого нет.Глаза её потемнели — так темнеет не от гнева: от горя, когда свет уходит не снаружи, а изнутри. Она поняла всё сразу, целиком, как падают с лестницы: не только что он «развлекался». Что он был — такой же. Тот же кодекс, те же счета, та же тайная бухгалтерия её отца — только почерк был лучше. Мальчик у калитки, из её четырнадцати лет, только теперь у калитки стояли её собственные сироты. Все мужчины её жизни писали одни и те же письма. Различался только возраст чернил.Она встала — медленно, обеими руками отталкиваясь от воздуха, как встают после долгой болезни.Крис смотрел на неё и не двигался.Она пошла к двери — не мимо него, а сквозь всю комнату, по прямой, ровным шагом, неся перед собой своё белое лицо, как несут свечу в грозу. Слуги рассказывали про одну графиню прошлого века, которую муж запер и убил в этом доме; говорят, она до сих пор ходит по анфиладам в лунные ночи — прямая, белая, не тронутая годами. Роззи шла именно так: как привидение убитой мужем графини, только привидением была она сама, и убили её сегодня, и не в этом веке.У двери она не обернулась. Ни на него, ни на письма — письма остались лежать на полу, где легли: новая земля её старого города.Дверь закрылась без звука.Крис остался один.Он стоял посреди спальни, наполовину раздетый, как стоял, когда она вошла, — только теперь