окликал. Машина стояла у тротуара и ждала — вежливая, ненавязчивая, как вежливость вообще. Каждый четверг.— Я полагаю, вам, Мальборо, пора всерьёз подумать о престолонаследии, — сказал Рупи Крейтон, откинувшись в кресле Уайтса с бокалом и выражением человека, получившего лучшие места в лучшей комедии сезона. — Видимо, официальных детей у тебя не будет никогда. И весь этот, — он повёл бокалом, обозначая камины, предков и бренди, — весь этот милый улей уйдёт племяннику.— Двоюродному, — сказал Крис. — Если уж ты пророчишь, Рупи, пророчь точно: двоюродному, из сандерлендской ветви, мальчик девяти лет, грызёт ногти. Я наводил справки.— Это даже лучше, — обрадовался Рупи. — Леди Розмари тебя прямо ненавидит. Это же забавно, Крис. Впервые в жизни — ты, и — ненависть! Единственная женщина в Англии, на которую не действует твоё обаяние.— Не действует, — согласился Крис.Он произнёс это с таким спокойствием, что Рупи отложил бокал.— Двадцать пять лет, — сказал Крис, — я выхожу на сцену, и зал хлопает. Меня любили актрисы — за уши, в которых я не нуждался; жёны друзей — за плечи, на которых не лежало счастье их мужей; газеты — за тираж. Меня любил весь свет, Рупи, и ни разу — ни разу! — никто не спросил, кто там, под панцирем, и есть ли там кто-нибудь. Она спросила. Она посмотрела и сказала: там — тупое животное. Ужасно невежливо. Зато впервые в жизни я получил рецензию на себя, а не на фасад.— Это ты называешь прогрессом? Ненависть?— Ненависть — это участие, — сказал Крис. — Я начинал и с худшего: меня любили за фасад — то есть любили не меня. Она ненавидит меня настоящего. В моём положении, старина, это шаг вперёд: фасад у неё уже не спрашивают.Рупи посмотрел на него долгим взглядом человека, который не понимает, пьёт он с лучшим другом или с его духом.— И что дальше?— Дальше? — Крис отсалютовал бокалом портвейну, и в салюте было что-то от отдания чести. — Осада. У меня есть дворец в Вудстоке, сорок лет вперёд и терпение, которое я начал копить на эту женщину ещё тогда, когда ты бегал за первой юбкой, и не поймал.— Осады берут штурмом, если ты помнишь, — сказал Рупи. — Штурмы стоят жизней.— Осады берут измором, — сказал Крис. — И брошенных не берут никогда. Разве тебе было бы интересно то, что сдаётся?Рупи признался, что нет. Ему никогда не было интересно то, что сдаётся. На этом разговор и кончился — ничем, как все разговоры об осадах, которые ведёт тот, кто уже всё решил.В свет за эти две недели они выходили дважды: обед у леди Керзон и благотворительный вечер, —