Будто знак кому подавал. Еле усмирил желание вскочить да оружие из мешка дернуть — не будут тут в мечи брать. Людишек тут полно сторонних, купцов и работяг с семействами. Захотят — так на выходе сеть накинут. Вот тогда и боятся стоит — а сейчас смотреть прямо в глаза и быть спокойным.

— Нет у меня другой истории. И подорожной другой — тоже нет. А твоими стараниями, уважаемый Рэм, от нее вообще ничего не останется. — С укором смотрел я, как очередная порция пепла попортила бумагу.

— Так вернешься в Бьярд, там тебе этот Корис новую и выправит.

— Ковис. Ковис его звали. — Невольно добавилось печали в голос.

— Ну вот. Ковис-то свой почерк опознает, поди.

— Стало быть, не пустишь на Остров?

— Ты обернись, рекомый Вер. Обернись по сторонам на честных людей, торговцев, детишек с тятьками и мамками. Ну куда им такой сосед на Острове?..

Я обернулся, будто следуя совету. Но куда более — пытаясь высмотреть людей, которым Рэм знак подавал.

Да и нет вроде никого — те охранники, что стоят у входа и стен, как смотрели перед собой бессмысленно, время до пересменки коротая, так и смотрят. Только один глазки строит приезжей даме — та и улыбается в ответ, даром что под боком лысоватый муж в бумаги пальцем тычет, чиновнику что-то доказывая.

Но раз знак Вер подал, а не вижу никого — то ушел его человек на улицу. И ежели не сделать ничего, ждет меня дорога обратно в железной клетке, связанным да с мешком на голове.

Кто же знал, что у погорельцев родня с такими длинными руками? И кто знал, что подле хваленого Острова так мало свободы?..

Словно скривившись от расстройства, сильно сжал я зубы — и острым шипом, закрепленным на верхней челюсти, проколол мешочек в полости зуба мудрости.

И капля кислая растеклась по десне и щеке, заморозив; ухнуло в живот ледяным крошевом, выморозив и плоть, и сосредоточие. Холод растекся по телу, выстудил дыхание, заморозил кровь и подменил собой мысли.

Нет, не поеду я обратно.

— Нет — значит нет, уважаемый Рэм, — резко потянул я подорожную на себя.

Тот, спасая кружку с пивом, приподнял ее — и бумага оказалась в руках. Ее, сложив по линиям, я немедленно убрал во внутренний карман да мешок с поклажей подхватил. Во вторую руку — мешок с камнем, дабы расслабить и успокоить, что руки мои заняты.

— Светлого дня вам, уважаемый, — коротко поклонился ему.

— И тебе, Вер, доброй дороги, — усмехнулся он, подняв к уху сигару.

Холод выморозил мешковину — тряхни левой рукой, и ссыпется камень. Тряхни правой рукой, и чтобы взять меч — всего один коленный поклон матушке-земле исполнить. А там — по крови чужой, да на юг дорога.