— Отчего он тогда, от гнева твоего страхуясь, травника себе нового заимел? Ведь горе по любимому, ежели узнаешь, что сожгли меня заживо, разум помутнить твой может. И тогда от тебя хлопот станет больше, чем пользы.

— Дурак ты, Вер! Самодовольный дурак! Нужен ты кому — только девке трактирной, что за серебрушку до гроба любить обещает!

— Я Лалу из снега поднял, умирать та собралась, — охрип мой голос, и добра в нем больше не было.

— Пьяная, небось?..

— Молчи. — И не рявкнул на нее, но умолкла. — Она хоть происхождения низкого, но не врет мне. Когда любит — скажет. Когда обижена — не скроет. А ты, Вара? За смехом слезы прячешь, дверями бьешь да не сердце слушаешь, да ждешь, когда Рэм обещание исполнит.

— Вон из дома моего.

— Снова врешь. Не хочешь ты этого. — Придвинулся я ближе.

— Вон! И ты, и девка твоя! — Отодвинулась та еще больше, как бы со стула не упала.

— А ежели я тебя люблю? Ежели ты мне с самого первого мига понравилась?

— Девке своей говори!

— И глаза твои зеленые, и нрав твой сложный, но отходчивый — все мне любо? — Протянул я медленно руку к корзине да достал оттуда короб с сережками. — И подарки мне для тебя выбирать нравится? — Открыл я короб на стол перед ведьмой поставил.

Засверкали каменья зеленые, в золото обрамленные, да невольно на них Вара отвлеклась — ахнула, потянулась.

— Позволь тебе подарки и дальше дарить, Вара-красавица.

Молчит, на сережки смотрит.

— Позволь слова тебе говорить красивые, сердцу приятные, искренние, — руку свою на спинку стула ее положил.

Та дернулась, но отодвигаться не стала.

— Ладно. Живи, охотник, как жил. — Добавила торопливо.

— Позволь любимой звать, — локон волос из платка выбившийся, поправил я.

— Как девку твою?..

— Ее Лалой зову. — Зашел я за спину ей и руки на плечи положил. — Тебя любимой звать стану, если захочешь. И никакой Рэм для этого не нужен, сам так хочу. — Гладил я ее легонечко. — А ты — хочешь ли?

— Девку если прогонишь…

— Да пристрой ее по хозяйству. Будет госпожой тебя звать, мелкие дела улаживать. Большой дом столько сил зазря переводит.

— А ты ее по углам тискать станешь?.. — Угрюмым стал голос ее.

— Стану, — кивнул я.

Да возмущенно вскинувшиеся плечи придержал.

— Ежели ты сама дозволять будешь. — Уточнил я.

— Вот уж — никогда!

— Никогда — так никогда, — покладисто я согласился, да рукам больше воли дал.

— Ты что себе позволяешь, охотник⁈

— Княжич, Вара. Княжич я ныне.

— Липовый, — дышала глубоко она.

— Дубовый. Ибо столько тебе горя принес, обижая. — Целовал я шейку лебяжью, обнаженную, да со шнуровками платья боролся.