Скорпион на мгновение прикрыл глаза, будто пытался загнать эту бурю обратно в тёмные углы сознания, а потом снова посмотрел на Элю.

— Я привык чувствовать силу как дыхание, — тихо добавил он. — А теперь это дыхание перекрыто, и я учусь жить с ограничителями. Дополнительно ко мне применяют курс нейромодулирующих препаратов, чтобы подавить агрессию. Но даже с ограничителями и этими препаратами мне приходится держать себя в узде. А твоя методика дыхания и правда помогает, — невольно улыбнулся он.

— Как же я ненавижу Викса, — зло, почти сквозь зубы, произнесла Эля, и в её голосе зазвенела такая ярость, что, казалось, она готова была броситься прямо сейчас к кабинету командора и высказать ему всё, что накопилось.

Она на секунду закрыла глаза, словно пытаясь стереть перед внутренним взором ту сцену, которая до сих пор преследовала её в кошмарах.

— Тогда в кабинете… перед тем, как привели тебя, командор мне вколол препарат, который сделал меня безэмоциональной. Я не смогла ничего сделать: ни подать тебе сигнал, ни ответить, ни дать даже намёка. Викс пригрозил, что упечёт тебя в камеру, а меня… посадит в тюрьму. И когда ты вошёл… и всё увидел на экране… — Эля опустила голову, и плечи её поникли, будто на них легла вся тяжесть этой лжи, которую Викс так старательно на неё навесил. — Я не могла ничего сказать, не могла отрицать. Командор всё провернул так ловко, будто я специально втёрлась к тебе в доверие, затем хладнокровно предала, получила вознаграждение и сбежала. Он сказал, что никто, ни одна живая душа не узнает, куда меня направили. И он наврал мне, что может вернуть меня на Землю. И признался в этом. Ему нужно было, чтобы я рьяно и со всей отдачей выполнила задание, чтобы у меня был стимул.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Эля чувствовала, как в груди клубится смесь боли, гнева и горечи так плотно, что трудно было дышать.

— Всё это время я была лишь инструментом, — прошептала она, — а ты стал оружием в руках командора.

Она медленно подняла взгляд на Скорпиона, и в её глазах стояли слёзы.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни упрёка, ни ненависти. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, и что‑то ещё, едва уловимое: возможно, тень благодарности за то, что она не стала прятать от него правду, не стала смягчать удары, а показала всё как есть.

— Прости… Отчасти это и моя вина, я не отрицаю. Мне дали сорок минут на сборы, охранники сопроводили на лайнер и проследили, чтобы я улетела на Эверию. Не было и дня, чтобы я не думала о тебе, не искала способ всё исправить, не пыталась придумать, как рассказать правду, чтобы ты не смотрел на меня с ненавистью.