Потом она вызвала таксикапсулу с маршрутом до рынка, вышла из дома, но мельком взглянула на дом Рокко. Окна были тёмными, занавески задёрнуты, и дом выглядел до обидного спокойным, будто там и не происходило ничего, что могло бы перевернуть её мир.

«Наверное, дрыхнут, — подумала Эля, и в этой мысли было и облегчение, и укол досады. — Скорее всего пили всю ночь и курили рокковскую отраву…»

На рынке она ходила между прилавками, отвечала на приветствия соседей, улыбалась, когда требовалось, и даже поторговалась за пучок свежей зелени — всё это с тем самым независимым видом, который должен был говорить: «У меня всё в порядке, спасибо, и в общем, я вообще не думаю о вчерашнем». Но внутри всё время крутилась одна и та же мысль: «Что они там делали всю ночь? Не убил же их всех Скорпион?..»

Когда она вернулась домой, любопытство взяло верх над гордостью. Эля то и дело подходила к окну, будто случайно, и смотрела в сторону дома Рокко. Каждый раз она говорила себе: «Просто проверяю, не идёт ли дождь», но сама знала, что ждёт хоть какого‑то знака: распахнувшейся двери, мелькнувшей тени, звука шагов на дорожке. Ей хотелось, чтобы хоть кто‑то пришёл, постучал, заглянул, спросил: «Ты как?»

Но дом молчал. И постепенно любопытство сменилось раздражением, а раздражение — обидой, острой и горячей.

«Они про меня забыли, — думала она, стискивая край занавески. — Или решили, что раз я всё высказала, значит, можно больше не беспокоиться. Ну уж нет».

В какой‑то момент Эля всерьёз решила пойти к Рокко, ворваться туда, растолкать всех, если надо, и прямо спросить: «Ну и что это было⁈» Но потом её накрыла злость на Скорпиона, такая, что даже идти к нему казалось предательством самой себя.

— Да пусть сидит там, сколько хочет! — пробормотала она, резко отвернувшись от окна. — У меня дел полно.

И она занялась домашними делами с какой‑то яростной тщательностью: перемыла посуду, которую можно было не трогать ещё неделю, расставила книги по алфавиту, протёрла пыль там, где её и не было. Каждое движение было как ответ: «Я не сижу и не жду. У меня жизнь идёт».

Так и прошёл её день — в делах, в попытках не смотреть в окно, в коротких вспышках злости и долгих паузах, когда она вдруг застывала посреди комнаты и прислушивалась к тишине, надеясь услышать шаги.

Вечер подкрался незаметно. Солнце село, небо стало тёмно‑синим, почти фиолетовым, и в воздухе появилась та особая прохлада, которая бывает только в конце долгого дня. Эля как раз наливала себе прохладный морс, когда в дверь постучали.

Стук был не робкий, не осторожный, а такой, будто кто-то за дверью знал, что делает, но всё равно боялся ошибиться. Один удар, пауза, ещё два.