— Да ты издеваешься, — усмехнулась я, косо глядя на пассажирское сиденье.
Кто бы за этим ни стоял — радиостанция, сама машина или Адам, решивший подшутить надо мной с того света, — юмор у них был паршивый.
Джаспер вопросительно вскинул бровь, так и не понимая, что именно вызвало у меня такую реакцию.
— Почему Ромео считает тебя шлюхой? — внезапно спросил он.
До меня не сразу дошел смысл вопроса.
— Что?.. А… — я нахмурилась. — Потому что ты напомнил, как он участвовал в нашем тройничке.
— И только из-за этого он считает тебя шлюхой?
— Наверное, — я пожала плечами, не отрывая взгляда от трассы. — Он всё еще питает иллюзии построить со мной идеальную американскую семью. С белым заборчиком и собакой.
Джаспер молча смотрел на меня пару секунд, а потом вдруг заразительно, в голос рассмеялся. В этом искреннем смехе его лицо мгновенно изменилось: исчезли привычные жесткие складки у губ, разгладилась вечная напряженная морщинка на лбу, а глаза, обычно холодные и въедливые, на секунду вспыхнули живым, теплым светом. Я не удержалась и засмеялась вслед за ним.
— Он ведь действительно так думает! — отдышавшись, выговорил Джас. — Он даже имена вашим будущим детям придумал, ты в курсе? Это уже пугает.
— Меня теперь тоже.
— Он словно одержим вашим совместным будущим. Хотя, может, он просто псих, — размышлял Джаспер, глядя в окно. — Видел бы он тебя до Сектора, он думал бы о тебе еще хуже.
А ведь и правда. Ромео знал меня исключительно по бумажкам, а там записана едва ли половина моей жизни. Он понятия не имеет, кем я была вне Сектора. В его глазах я сломанная, несчастная женщина, которою, по его мнению, нужно скорее спасти.
— А ты? — я повернула голову к Джасперу. — Ты тоже считаешь меня шлюхой?
— Нет, — отрезал он без колебаний. — Сумасшедшей, непредсказуемой, гениальной, иногда — невыносимой занозой в моей заднице. Но точно не шлюхой.
Смешно это слышать. После смерти Адама я не пустилась во все тяжкие — я с головой нырнула в самую грязную и мерзкую бездну, которую только могла найти. Алкоголь литрами, такой крепкий, что горло немело. Наркотики — всё, что можно было достать, всё, что могло вырубить меня хотя бы на пару часов.
Беспорядочный и грязный секс. Я не запоминала лиц — ни мужчин, ни женщин. Я причиняла боль, смотрела, как они корчатся, и чувствовала себя живой. Иногда я хотела быть нежной, но это чувство исчезало слишком быстро. Мне было всё равно. Но даже этого стало мало. В самый разгар этого мерзкого акта я сжимала пальцы на их горле, чувствуя, как пульс бьется под подушечками, как страх смешивается с наслаждением, и не разжимала рук, пока они не переставали дышать. Быть чудовищем казалось легче, чем чувствовать эту выжигающую пустоту.