Я не удержалась и закатила глаза, хотя улыбка сама собой расплылась по лицу.
— Ну-ну, удачи тебе с этим, «аристократ» недоделанный. Смотри, не перепутай беде и раковину. Слушай, раз уж мы заговорили о «богатой жизни» и отелях... — этот голод уже сводил с ума, я ощущала себя сраной булимичкой, — у тебя тут не завалялось чего-нибудь съедобного?
Кобра хрипло рассмеялся, отчего снова поморщился, придерживая бок.
— Посмотри в тумбочке, там Кайли что-то приносила, вроде какие-то фрукты и пару батончиков.
Я с любопытством открыла ящик, найдя там небольшую коробку приторно сладких шоколадных батончиков и яблоки. Я взяла пару яблок.
— Как Кайли? Злится? — спросила я, сменив тему.
Кобра вздохнул, и его лицо на секунду стало виноватым.
— Да куда там. Злится до сих пор, причем по-черному. Я ей пообещал, что в этом отпуске буду паинькой и постараюсь загладить свою вину по полной программе. Хотя... — он поморщился, потирая перевязанный бок, — ты же знаешь Кайли. Спорить с беременной женщиной — это самоубийство.
Я рассмеялась, представляя эту картину, и этот смех наконец-то показался мне по-настоящему легким.
— Слушай, — успокоившись, я решила задать вопрос, который крутился у меня в голове долгое время, — вы живете вместе, ждете ребенка... Почему ты до сих пор не сделал ей предложение?
Кобра замер, отведя взгляд. Его обычная дерзкая ухмылка померкла, сменившись выражением неуверенности, которую я никогда раньше у него не видела.
— Спроси что по проще.
— Это простой вопрос, Билли, — настояла я.
Кобра тяжело вздохнул, и это движение отозвалось болью в его перевязанной груди. Он поморщился, прикрыл глаза на секунду, а потом снова посмотрел на меня — уже без тени иронии.
— Понимаешь… она сейчас такая… хрупкая, — начал он, и в его голосе проскользнула непривычная мягкость. — У неё же сейчас гормоны, она постоянно чувствует себя неуклюжей, жалуется на отеки.
Кобра хоть и был самым настоящем засранцем, способным вывести из себя любого на базе, но то, как он отзывался о Кайли, заставляло меня по-новому взглянуть на него. В этом самоуверенном и вечно ироничном мужчине, прошедшем через ад, скрывалась такая поразительная бережность, что это почти не укладывалось в голове. Он говорил о ней так, словно Кайли была самым главным сокровищем в его жизни.
— Я до смерти боюсь сделать что-то не так, — продолжил он, глядя перед собой. — Вдруг она подумает, что я это делаю из жалости или потому что «так надо» из-за ребенка. Хочу, чтобы когда я попрошу её стать моей женой, она чувствовала себя себя королевой, когда я встану перед ней на одно колено. А сейчас… Сейчас я боюсь обидеть ее. Вдруг она решит, будто я предлагаю кольцо, чтобы «закрепить сделку» из чувства долга, а не потому что она — всё, что у меня есть.