Не понимала, дура безмозглая, что мужиков, особенно таких, как этот толстый урод, заводит женский страх. Он даёт им уверенность в своей власти и желание причинить боль, чтобы почувствовать ещё большую власть и насладиться страхом жертвы. Терпеть такое? Уж лучше пустить в ход все способы причинения боли козлам, и даже если они окажутся сильнее, разобьют тебе башку, отправив в отключку, трахнут тебя по-всякому или и вовсе прикончат, победа им не достанется.
Лучше уж сдохнуть, вцепившись зубами в чью-то глотку, как бойцовый пёс, чем скулить возле параши, как безотказная сучка. А если выживешь, то к людям можно пойти и предъяву кинуть или же самой долг взять, и никто тебе слова не скажет, потому что ты для всех в своём праве будешь, а не шмарой плечевой, по первому щелчку ноги раздвинувшей.
И когда Эльвира, нисколько не стесняясь своей наготы, подошла к решётке, и глядя в глаза жиртресту спросила, чего тому надо, тот от её голоса и тона отшатнулся на миг, а потом разозлился. Но лаяться, как она ожидала, не стал, а вместо этого швырнул ей в лицо ворох одежды. Тряпки до глазом не моргнувшей Муратовой не долетели, упав на пол или повиснув на поперечных полосах решётки, а вертухай плюнул на них и молча свалил в темноту.
Рус улёгся на нары по примеру дрищеватого Валеры, и скорчился креветкой. От стены тянуло холодом, из окна несло сыростью, Руслан даже позавидовал соседям за стеной, у них наверняка сквозняка не было. Правда, и света тоже, но на что тут смотреть? На кирпичную кладку? На дырку параши в углу, пустые кувшины и два помятых ведра, из которых несло блевотиной? Надо бы слить эту гадость в дыру, а то в камере вонь стоит, но говорить или что-то делать не хотелось, хотелось спать. А ещё хотелось тепла, ему даже пришла в голову мысль предложить всем сесть поближе, чтобы греться друг об друга, но он её отогнал, как стрёмную. Не настолько уж и холодно, чтобы об мужиков тереться. Вот Светку бы сюда, это да.
Мысль про рыжую девицу мелькнула и пропала, не до Светки было, не до её рыжих волос. Он в сотый раз крутил ситуацию и так, и эдак, и не мог придумать ничего, что его расстраивало и злило. Даже патлатый Валера дотумкался спросить про тюремщика, а Руслан почему-то нет. Почему? Наверное, потому что очухался последним, и того мужика в глаза не видел и не слышал.
В камере воцарилось молчание, каждый думал о своём. Руслан почувствовал, что начинает погружаться в сон, и это вдруг его привело в бешенство. Что ж они, так и будут тут сиднем сидеть и жопы морозить в беззвестности? Какого, спрашивается, хера их тут маринуют?