Довольно неуклюже объяснил, но задуматься заставил. Всех.

Вроде удалось отбиться.

Вечером в саду, где я ждал возвращения табуна с пастбища, меня подлавливает Сесилия. Мы устраиваемся в беседке. Прихватываю несколько яблок. Сад от плодожорки я избавил. С энергетической завесой это не просто, а очень просто.

— У меня к тебе просьба, Стэн, — начинает она.

Борюсь изо всех сил со своей злопамятностью, но часто проигрываю.

— Почему по имени обращаешься, а не по прозвищу? — вопрошаю благожелательно и с намёком.

— Какому прозвищу? — сначала спрашивает, затем краснеет.

Ухмыляюсь в ответ довольно гадко.

— Ну, Стэн, я давно тебя так не называю… — кое-как справляется с собой.

— Сестрица, да мне начхать, как ты меня называешь, — обрываю бесцеремонно. — Меня потрясает идиотизм всей нашей семьи! Хоть вонючим обсосом меня называй, мне всё равно.

Глядит с полнейшим непониманием. В этом-то всё и дело, почему-то ни до кого не доходят элементарные вещи.

— Представь, ты сидишь с подружками. Графинями, виконтессами, баронессами. И, завидев меня, говоришь им: а вон идёт Вонючий Обсос, мой братец. Твои подружки захихикают, конечно, но, как и кем ты будешь выглядеть в их глазах после этого? Ты станешь родной сестрой Вонючего и Никчёмного Обсоса…

Сесилия снова краснеет, а я продолжаю ярко расписывать тупизну, присущую, в том числе и ей:

— Ты полагаешь, твоя репутация от этого не пострадает? Разве я не буду после этого выглядеть родственником, которого надо стыдиться? Вот у меня, например, есть брат, виконт и наследник графского рода. Есть сестра, почти уже маркиза, а в будущем герцогиня Мертонская. Я могу ими гордиться? Конечно. Я могу гордиться своими родственниками, а вы — нет.

— Да поняла я всё, Стэн! — Сесилия почти стонет.

— Что ты поняла? — спрашиваю, не скрывая ехидства.

Мне, каюсь, приятно видеть, как они все барахтаются в куче навоза, которую сами же и организовали.

— Это неправильно, — выдавливает сжатыми губами. — Но это Хендрик, родители тебя так не называют…

— От матушки не слышал, — задумываюсь ненадолго, — а от отца да. Никто из вас почему-то не понимает простого. Ты, когда называешь меня Никчёмным, буквально сама плюёшь себе в лицо. Когда Хендрик так говорит, тоже плюёт. Не только в себя, в тебя тоже. Понимаешь теперь, какие вы все придурки?

Снова гадко ухмыляюсь. С открытым злорадством.

— Ладно, — берусь за яблоко, — излагай, чего хотела.

Сесилия тоже выбирает себе плод покрасивее, медленно грызёт. Не тороплю. Ей надо прийти в себя.

— Помнишь ту историю с прыщиком?

Удаётся придавить рвущуюся наружу улыбку.