— Ты просто поедешь к Дортину, вылечишь весь табун и вернёшься! Всё! Недели тебе хватит?

Отражаю своим каменным видом злорадную ухмылку Хендрика и обращаюсь к отцу:

— Это я понял. Вы не ответили, сколько мне заплатят?

— Нисколько!

Бам! Граф хлопает ладонью по столу. Матушка и сестра вздрагивают.

— «Нисколько»? Хорошо, — я покладист, бел и пушист. — Тогда я вылечу его коней так, что они все передохнут. Ровно через месяц и в один день.

У графа от бешенства лицо наливается кровью. Хендрик тоже старается побагроветь, но у него не получается. С огромным любопытством наблюдаю за его потугами, быстро — буквально на мгновенье — корчу ему дразнительную рожицу и снова принимаю невинный вид.

— Ты отказываешься выполнять приказ главы рода? — под покровом спокойствия граф прячет угрозу непонятного, но пугающего масштаба.

— Не понимаю, отец, почему вы забываете совсем простые вещи, — равнодушно подтягиваю к себе бокал с сидром. — Даже вилланы платят вам налог, но не отдают всё до последней медяшки. И никаким приказом главы графства вы не заставите их это сделать. Разве нет?

Даю короткую паузу на размышление для всех.

— Есть ещё очень важное обстоятельство. Если я не получаю за свою работу ничего, то я и не отвечаю ни за что. Поэтому, если вдруг в табуне Дортина случится массовый падёж, ответственность на меня возложить не удастся.

— Стэн, сыночек, — матушка вдруг затевает ласковую песню, — зачем ты споришь с отцом?

«Затем, что он херню несёт», — чуть было не сорвалось с языка. Ограничиваюсь равнодушным взглядом. Однако приходит в голову идея. Подозреваю, предок подбрасывает.

— Понимаете, маменька, в обществе совсем другие законы, нежели в нашей семье. Это у нас принято постоянно делать меня крайним и виноватым. Снаружи такого не поймут.

— Сынок, ты преувеличиваешь, — матушка улыбается мягко, но непреклонно.

— Да где ж я преувеличиваю? — изумляюсь неприкрыто. — Взять хоть последний случай: Хендрик оплошал, разбил себе лицо, а наказали почему-то меня.

С последними словами показываю пальцем на свой лик.

— Это ещё неизвестно, — бурчит граф, — вполне возможно, ты всё-таки причастен…

— Об этом-то и говорю, ваше сиятельство, — если противник подставился, грех не подсечь. — Получается, вы сами не знаете, виноват я или нет, но избить меня вам это не помешало.

Перевожу взгляд на матушку:

— Вы по-прежнему будете утверждать, что я преувеличиваю? А то ведь я могу до вечера такие случаи перечислять.

Графиня затыкается, а я продолжаю:

— Как рассудит барон Дортин, когда узнает, что мне платить не надо? Он придёт к выводу, что младший сын графа находится на положении раба. Надо ли объяснять, что это нанесёт урон нашей семейной чести? Это дома вы можете смело называть меня Никчёмным, вне семьи это недопустимо — урон репутации всего рода. Так что нет, отец! Бесплатно я работать не буду. Вас даже ваши вассалы не поймут.