В какой-то момент я поняла, что проговорилась про задний двор. Я подняла глаза на Мишу, боясь увидеть его расстроенное или что страшнее — удивленное лицо, но нарвалась на его смех:
— Я и не думал, что женщина может так гореть идеей и своим делом. В тебе мне нравится все, но это — особенно. Знаешь почему? Только подумай и ответь мне честно, хорошо? — он смотрел на меня сощурив глаза, и я понимала, что значит этот взгляд — «Ложь я замечу, даже не пробуй».
— Я думаю, что тебе нравится не именно во мне это качество, а в общем, ну, во всех людях, — я начала очень осторожно, боясь, что он начнет перебивать меня, но он молчал, и как-то зачарованно смотрел на меня, внимательно слушая. — Если человек «горит» идеей или своим делом, он обязательно добивается идеала. Ты тоже из этих самых людей, Миша, и оттого у нас с тобой не просто симпатия, а уважение друг к другу, — я и правда, считала именно так, и говорила совершенно искренне.
— Ты правильно привела пример, но мне нравится это именно в тебе, голубка моя, потому что, если мужчина не хочет уезжать от жены на месяц, боясь соскучиться по ее плечику или колену, это не любовь. Любовь, это когда боюсь уехать, и долгое время не видеть твоих горящих глаз, не слышать твоего хвастливого смеха… Любовь, голубка моя, это не только про тело. Любовь — это близость душ.
Мы помолчали, вглядываясь друг в друга, и Михаил продолжил свою мысль:
— Нет, не подумай, что мне не нравятся твои плечики! — Рассмеялся он, но потом, вновь став серьезным, добавил: — Ты заслужила все то, к чему пришла, радость моя.
Мы весь день и весь вечер были вдвоем. Анна приготовила нам блюдо с замороженной клюквой в сахаре, которая, подтаивая, оставалась целой и лопалась на языке кислым и терпким соком, взвар с капелькой коньяка и эклеры. Все это принесли в нашу комнату.
Я забыла о работе, о Екатерине и о мысленном подсчете квадратных метров, и полностью погрузилась в радость от объятий мужа, от его поцелуев. Я любовалась его смехом, когда рассказывала моменты из жизни во Франции, которые сейчас, действительно, казались мне забавными.
И только ночью, когда он заснул, я поняла, что не хочу отпускать его, не хочу приходить вечерами в пустой дом, не хочу ложиться в холодную постель.
Я решила, что завтра, пока он будет на службе, я, не глядя, завизирую документы на дом и проведу с ним последние сутки. Внутри пахнуло холодком от слова «последние», но я мигом отогнала эту мысль, прижалась к его теплой щеке и заснула.
*Жена полковника Е. В. Толстая продала дом в 1777 году портных дел мастеру Гейдеману, а тот через пять лет — молодому генерал-поручику Ланскому, фавориту Екатерины II, который умер вскорости. У его наследников дом купил камергер князь А. Я. Шаховской.