Вернон подошёл к трупу, и начал поднимать одежду сначала рубашку, потом штаны. Осматривал кожу, переворачивал руки, заглядывал под ногти и открывал его рот рассматривая язык. В какой-то момент он остановился, подсоколил языком и покачал головой.

— Это не просто отравление тяжёлыми металлами, — сказал он тихо чтобы слышал это только я. — Это больше похоже на... отравление ядом. Мышьяком, возможно.

— Мышьяком? — переспросил я. — Откуда у него мышьяк?

Вернон не ответил и вдруг резко выпрямился, будто вспомнил что-то, и быстро направился к выходу из санчасти.

— Идём, — бросил он через плечо.

Я пошёл за ним. Мы пересекли двор, зашли в кабинет, где Вернон хранил лекарства. Он открыл один из шкафчиков, провёл пальцем по полкам, пересчитывая флаконы. Потом снова цокнул языком.

— Одного флакона с мышьяком не хватает, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — В аптечке был запас, на случай... ну, мало ли... И его нет.

— Кто мог его взять? — спросил я.

Вернон развёл руками.

— Не знаю. В санчасть заходят многие. Медсёстры, помощники, даже раненые, если им разрешают передвигаться, я не веду учёт каждому флакону.

— Будешь, — сказал я. — С сегодняшнего дня.

Вернон кивнул, но промолчал.

Я вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Мышьяк... Отравление... Кто-то намеренно травил Эда. Только возникает грёбаный вопрос зачем? И кто? В голове вертелись десятки имён, но ни одно не казалось правильным.

Я вернулся в санчасть, где Лизу уже перевязывали. Эдвин суетился вокруг неё, Катя подавала бинты. Лиза была бледной, но живой... Пока.

— Как она? — спросил я.

— Промыли и обработали, — ответил Эдвин, не оборачиваясь.

Я посмотрел на тело Эда, которое накрыли простынёй, и подумал о том, что это не случайность. Кто-то хотел его смерти и, возможно, не только его, иеперь надо было выяснить, кто... Да только я инженер... А теперь придётся стать и шерифом.

***

Сумерки опускались на землю быстро, а Бен сидел в овраге — место он выбрал тщательно, чтобы со стороны не было видно ни огня, ни его самого. Густой лес вокруг скрывал дым, а высокие склоны оврага прятали свет костра. Ветки потрескивали, языки пламени лизали сухие прутья, отбрасывая пляшущие тени на грязное лицо Бена.

Рядом с ним, на старой куртке, расстеленной на земле, сидел щенок. Светлая шерсть, почти белая, свалялась от грязи, но кое-где ещё сохранила мягкость. Уши длинные, висячие, как у спаниеля, а глаза — большие, влажные, с той особенной преданностью, на которую способны только собаки. Бен сделал для него миску из пластиковой бутылки — отрезал дно, получилось что-то вроде плошки — и налил туда немного тушёнки с бульоном.