Он кончил быстро, с глухим стоном себе в кулак. Сегодня он не использовал презерватив.
Я слышала, как он застёгивает штаны, как тяжело дышит. Он ничего не сказал, не посмотрел на меня. Просто молча ушёл в свою спальню.
Я долго стояла, опираясь о стену, пока ноги не перестали дрожать. Потом привела себя в порядок и тихо легла на свою кровать. Лежала и смотрела в потолок. Внутри была пустота и странная, оглушающая тишина. Ни обиды. Ни злости. Даже той постыдной искры возбуждения, что бывала раньше. Только ощущение, что меня использовали. Как вещь.
Мне казалось, что после нашей близости, в нём что-то дрогнуло. Что железная броня дала трещину, сквозь которую пробился хоть луч чего-то человеческого. Я ловила себя на мысли, что ищу в его взгляде не только холодную оценку, а что-то ещё. Может, снисхождение? Может, зарождающуюся нежность.
Но ничего не изменилось.
Правила остались прежними. Никаких послаблений, уборка, ожидание. Его взгляд, скользящий по мне, был всё таким же оценивающим, но теперь в этой оценке, казалось, было меньше презрительного любопытства и больше собственнического спокойствия. Как будто он убедился, что вещь функционирует, и теперь можно не тратить на неё лишнее внимание.
Вечером, когда он проснулся, помылся и поел, я сама попросилась на улицу.
Я набрала воздуха в лёгкие, как перед прыжком в холодную воду.
– Можно выйти? – спросила я тихо, почти шёпотом. – На улицу. Ненадолго.
Он поднял на меня взгляд от тарелки. Не злой, не заинтересованный. Устало-раздражённый. Как будто я попросила его свернуть горы.
– Я не должен выгуливать тебя каждый день, – бросил он, возвращаясь к еде.
Козёл! Сука! Тварь!
Во мне что-то надломилось. Это была не просто просьба погулять. Это была проверка. Последний рубеж. Если он сейчас откажет, если закроет эту последнюю щель, то внутри меня действительно умрёт что-то важное. Останутся только страх, покорность и пустота.
– Хотя бы полчаса, – голос мой дрогнул, выдавая отчаяние. Я подошла ближе к нему, прижалась к его плечу, провела рукой по его волосам. – Глеб, пожалуйста!
Слово «пожалуйста» повисло в воздухе, хрупкое и жалкое. Я смотрела на Дёмина, почти не дыша.
Он тяжело вздохнул, отодвинул тарелку. Посмотрел на часы. Потом медленно кивнул, один раз, резко.
– Полчаса, – повторил он тем же плоским тоном, но это был уже не отказ, а границы дарованной милости.
Облегчение ударило в голову, такое острое, что на секунду в глазах потемнело. Я не сказала «спасибо». Боялась, что любое лишнее слово или мой тон заставят его передумать. Просто развернулась и почти побежала в комнату, чтобы переодеться в свою толстовку, пахнущую свободой.